7 минут двенадцатого

Семь минут двенадцатого

роман - продолжение (см. тж. главы 1-19)

Глава 20

Сообразив, что Йозеф освободится еще не скоро, я решил пройтись до опушки и обратно с тем, чтобы немного размять затекшие конечности, а заодно просканировать территорию на предмет прочих опасностей.

Мох пружинил, я погрузился в раздумья и не обращал ни на что внимания, как вдруг, когда до опушки оставалось рукой подать и уже можно было без труда различить дорогу на зеленом холме, справа между деревьями наметилось движение, заставившее меня настороженно замереть. Накануне Афанасий Никанорович обмолвился о бурых медведях-исполинах, будто бы населяющих некоторые участки леса и внушающих крестьянам суеверный ужас. Пастухи, если выпадает случай гнать стадо через лес, стараются как можно скорее миновать его и снова оказаться на открытом участке, поскольку медведи, в силу характера, охотятся преимущественно в лесу, а за его пределами плохо ориентируются, бывают ослеплены, вследствие чего беспомощны, и совладать с ними способен даже ребенок.

Кусты зашевелились, затрещали сухие ветви и послышалось тяжелое дыхание путника, пробывшего на ногах несколько дней. На тропу вывалился приземистый человек в фетровой шляпе. У него в руках были ножницы, что меня сначала озадачило, но потом я взял себя в руки и понял, что удивляться тут нечему. У Афанасия Никаноровича такой порядок: каждый человек может себе позволить иметь в руках ножницы, и никто вам слова ни скажет, если вы только не станете употреблять инструмент во вред. Преимущественно, его употребляют для общественной пользы: кусты постричь, например, надо, как минимум, два раза в год.

Ножницы блестели, словно были изготовлены из какого-то блестящего и очень легкого сплава.

В другой руке у человека была корзина, полная темных продолговатых предметов, назначение которых было мне неизвестно.

-День добрый! - Приветствовал я человека.

-Доброе утро! - Молча воскликнул он и, сняв шляпу, учтиво повалился на колени.

"Странно. - Подумал я. - Отчего люди всегда падают на колени, если оказываются подле меня? Как разгадать эту загадку? И не будет-ли лучше мне либо уйти, либо сразу-же ударить этого человека ногой в лицо, пока не случилось худшего, того самого, что вселяет дрожь, может быть, в этого человека?"

Но, пока я размышлял, человек успел подняться.

"Он похож на обыкновенного грибника! - Промелькнуло в моем сознании. - Однако таковым не является, поскольку ведет себя очень уж странно, а все грибники должны вести себя одинаково."

Человек наконец догадался спрятать ножницы и через ледяную глыбу наших отношений сейчас-же прошла трещина. Вскоре мы уже улыбались и называли друг друга на ты, похлопывая по плечу. Сначала он хлопал меня, а потом я его, и наоборот.

Долго-ли, коротко-ли, речь у нас зашла о грибах.

-Простите, - сказал я, - а что у вас в корзине?

-У меня? - Не поверил человек своим ушам.

-Ну да, вот в этой роскошной корзине что у вас? Держу пари, что грибы!

-Грибы?! - Он недоуменно нахмурился.

-Да, ведь вы - грибник, насколько я понимаю?

-Конечно, кто-ж я еще! Но в корзине у меня не грибы, как можно?! Их ведь не найдешь - глубоко в землю ушли.

-Значит, ни с чем домой возвращаетесь?

-Домой? Ни с чем?! - Грибник растерянно улыбнулся. - Я правильно вас понял, вы сказали "ни с чем"?

-Нет, если вы ягоды по пути обнаружили и вам удалось их заполучить, то, разумеется, я беру свои слова обратно. Не такой я человек, чтобы настаивать на заведомо ложном утверждении.

-Ягоды в этом году не уродились. - Сухо бросил грибник. - А в корзине у меня обыкновенные дары леса, и больше ничего.

Движимый естественным любопытством, я подался вперед, чтобы заглянуть в карзину, но грибник внезапно побледнел и отпрянул. Одну руку он вытянул перед собой, словно отстраняя меня, а другой прижимал корзину к груди.

-Не трогайте меня, ради всего святого, - бормотал он, - я и так заблудился, на ногах едва стою, мне бы только до дому поскорей дойти, а вы еще корзину норовите отнять, а у меня дети малые, им тоже в жизни хочется что-нибудь хорошее повидать, а не только плохое.

-Нет, вы предъявите мне корзину. - Настаивал я. - Если этого не случится, о вашем поведении станет известно Афанасию Никаноровичу. Решайте сами, как быть.

Он сник и опустил руку, а потом вдруг снова поднял и сверкнул глазами.

-Ну и докладывайте! Иван Иваныч все-равно отпустит, а Афанасий Никанорович пусть себе злобствует!

Меня возмутил такой подход к проблеме и я решительно двинулся к грибнику. Несколько секунд мы боролись, глядя друг другу в глаза, после чего корзина оказалась на земле и я смог заглянуть в нее.

-Теперь вы сами видите, что я вас не обманывал. - Дрожащим голосом, чуть не плача, сказал грибник. - На что уж в деревнях у нас люди небогато живут, а по сравнению со мной - все зажиточные. Вот и приходится промышлять, вы уж не поймите превратно.

Корзина была на две трети заполнена старыми башмаками. Были здесь и грубые ботинки рабочего, и женские туфельки с обломанными каблуками, и детские босоножки. Вся обувь выглядела очень старой, краска облупилась. Некоторые ботинки были мокрые, другие сухие и покрытые толстым слоем земли.

-Понимаете, - объяснил грибник, которому было очень неловко, - в лесу люди иногда теряют обувь. Скажем, по дороге идут в жаркий день, снимают туфли, а потом кладут их куда-нибудь и забывают, а когда спохватываются, возвращаться уже не с руки. А бывает еще, что дети, разыгравшись, начинают друг в дружку сандалетами швыряться, будто бы в снежки игру импровизируя. Нет-нет, затеряется обувка-то ребячья в траве или в ветвях застрянет, а детям и не жалко - они не сами себе на жизнь зарабатывают, но им родители все покупают, купят и обувь. В самом деле, не наказывать-же малыша, вынуждая его потом босиком ходить! Но иногда случается кому-нибудь и в болоте сгинуть - так в трясине, что бы вы думали, человека выворачивает буквально наизнанку, самого на дно уводит, а обувь и некоторые предметы одежды сами собой к поверхности устремляются, а потом, если лето сухое, я их нахожу и домой несу.

-В гиблых местах тоже, наверное, немало обуви обнаруживается? - Предположил я.

-Вот-вот! Хорошо, что вы напомнили, сразу видно, человек наблюдательный! В гиблых-то местах обувь никогда не переводится, даже в неурожайные годы. Обычно я до обеда целую корзину успеваю набрать, но нынче припозднился, а наверстывать уж некогда, потому что в одиннадцать всегда выхожу на опушку; там меня домашние поджидают, и мы все вместе идем обедать.

-Ага! - Вырвалось у меня. - И съедаете все, что собрали?!

-Ой, ну что вы! Мы эту обувь размачиваем и колбасу варим, и она немалым спросом пользуется, потому как домашняя, а не какая-нибудь фабричная. Но сами мы ее не едим, нет, что вы, не сумасшедшие-же! Погрызть между делом - это еще куда ни шло, я детям охотно позволяю, ведь для зубов польза немалая, но что касается обеда, то питание должно быть нормальным - первое, второе, третье, компот.

-Да, я с вами согласен!

-В том-то и дело! Но теперь, раз уж вам все стало обо мне известно и барьер, разделявший нас, рухнул, не могли бы вы в двух словах описать причину, заставившую вас проходить по тропе именно в то время, когда я ее пересекал? Что привело вас в лес? Уж не ищите-ли приключений, пресытившись спокойной жизнью?

-Нет, я не ищу приключений, - печально отвечал я, - но нахожусь здесь по делу. Вы, наверное, знаете о том, что недалеко отсюда расположена просека?

-О! Мне-ли не знать!

-Так вот, по-воле необходимости, мы оказались на просеке. Мы - это Афанасий Никанорович...

-Неужели?!

-Да, денщик Его Сиятельства...

-А вы не гостем-ли ихним будете?

-Да, с минувшего вечера. Но вы не дали мне закончить - я перечислял...

-А и не надо заканчивать! Ни к чему это, ведь мы все и без слов понимаем!

-Ну, раз так, то в двух словах дело такое: Йозеф послал меня за хворостом для костра, а сам остался на просеке, чтобы, в случае чего, защитить несчастную сестру Афанасия Никаноровича от крестьянских девушек, иногда совершающих необдуманные поступки, а значит, имеющих шанс навредить Жанне, не ведая о том.

-А! - Вскрикнул грибник и хлопнул себя по лбу. - Мне следовало сразу догадаться, что вы не сами по себе! Я то думал, вы одни в лесу и, может, вам помощь требуется! Но, если вы не одни, а только на минуту отошли за хворостом, то беру все слова, которые невольно высказал в вашем присутствии, обратно и спешу домой! Разрешите откланяться, а Его Сиятельству тоже кланяйтесь, они нынче у Трансформатора вас ожидать будут, так вы мой поклон не забудьте передать, хотя, может быть, Иван Иваныч и не интересуются! Люди-то мы простые, но я думаю - а как знать, может и интересуются!

С этими словами он стал медленно отступать от меня, церемонно приседая на ходу, потом несколько раз отрывисто поклонился и развернулся, готовясь исчезнуть в кустах. И исчез, глазом не моргнул. А корзина так и осталась лежать в траве. Вот беда-то! Что-же теперь станут кушать малые детушки и отчего бы им не полезть на стену? Где, у кого промелькнут на столе в час полуденного угодия первое, второе, третье и компот? От кого разнузданно убежит за тридевятые горы из кофейника кофейная гуща?

Но не за карзинами меня следить назначили. Я пожал плечами и вышел на опушку.

Здесь пели кузнечики.

Афанасий Никанорович, которому Лизавета доложила о том, что я буду ждать его у входа в лес, решил, как видно, не терять времени понапрасну. Одетый со свойственной ему аккуратностью, он пересекал поле. Вслед за ним, незначительно отставая, двигались Жанна под руку с Павлом Денисовичем. Оба были чем-то расстроены. Я догадался, что в пути между ними произошла ссора и Афанасий Никанорович вспылил.

Вот он заметил меня и поднял руку в знак приветствия. Я тоже поднял руку и сделал шаг навстречу, покинув тень, отбрасываемую раскидистой елью. Ее лапы медленно двигались, словно жабры, хватая воздух.

-Доброе утро, Егорий! - Жизнерадостно пророкотал Афанасий Никанорович.

-Здравствуйте, Афанасий! - Отвечал я.

-Сразу видно по-вам заядлого путешественника! Прямо с утра - в лес! Так и надо, нечего в постели валяться. Некоторые люди привыкли к этому и не могут иначе, но вы, скорее всего, не из таких!

Я скромно согласился, а потом кивнул на приближавшихся спутников.

-Павел Денисович все-таки решил с нами пойти?

Афанасий Никанорович покачал головой, но сделал это так ловко, что нельзя было догадаться, носит движение утвердительный характер или нет.

-Видите-ли, Егорий, если Павлу дать волю, он всю жизнь просидит на печи, а потом станет удивляться: почему все так быстро закончилось. Такой человек, что просто слов нет, и не хочет слушать, когда ему объясняют, что к чему. Не далее как этим утром я с ним очень серьезно поговорил, и вот - взгляните на него: весь бледный от обиды, глаза заплаканы, на щеках нездоровые пятна! Разве можно так реагировать?!

-Нет, по-моему, - подумав, сказал я, - так реагировать не следует ни в коем случае.

-Вот именно! А он реагирует! И так разошелся, реагируя, что о бедной Жанне совершенно позабыл, а она, скромница, боялась о себе напомнить и страдала, ни с кем не делясь своими горестями! Павел Денисович должен был к ней подняться, ведь по утрам девушка обычно испытывает некоторые затруднения, например, чувство общей потерянности, недомогание, и помощь ей жизненно необходима, а этот негодяй надулся - и сидит себе в холле! Представляете, чай пьет да загадки в еженедельнике решает! Жанна и к окну подходила, надеясь, что кто-нибудь издалека заприметит, кто-нибудь, на кого можно положиться, и к дверям, и в стену стучала слабыми своими после сна девичьими руками, и по телефону пыталась кого-нибудь вызвать, но телефон не работал, и туда-сюда, а двери заперты! Словом, можете себе представить, что ей довелось пережить!

-Да уж, такого и врагу не пожелаешь! Исстрадалась, видно, сестрица ваша, Афанасий, оказавшись в ситуации, подобной той, которую вы только что описали.

-И не говорите! А Павел сидит, надувшись, словно ребенок, в занавеску зачем-то завернулся, никому ни слова не говорит, молчун, а я думал, что он Жанну уже выпустил, ну и тоже ему ничего не говорю! Слава Богу, тут Лизавета пришла. Она Жанну в окне заметила и мне передала все, как есть. Я, конечно, Павла Денисовича сразу наверх погнал, но он-же с детства избалован, ничего руками делать не может - дверь-то заперта! Возвращается и, ни слова ни говоря, опять за стол. Насилу выпытал у него, что да как, пришлось Йозефа вызвать, он с инструментами поднялся и дверь в спальню кое-как удалось освободить. Оказывается, Жанна накануне, чтобы никто не видел, как она перед сном одежду снимает, скважину спичками набила, ведь наивная, не понимает, что к чему.

Афанасий Никанорович резко оборвал речь и выжидательно посмотрел на меня. Я прокашлялся, достал трубку и, глядя на нее, проникновенно сказал следующее:

-Вот вы уверяете меня, Афанасий, в том, что вызвали Йозефа. Здесь, на мой взгляд, имеются два существенных пункта, требующих разъяснения. Во-первых, Йозеф, насколько мне известно, все утро был занят погрузкой формации и находился у второго энергоблока Распределителя, не имея возможности отойти даже на минуту, чтобы перевести дух. Каким образом вышло так, что по первому вашему слову он покниул ответственный участок, а если этого не произошло, то зачем вы искажаете правду? Во-вторых, с какими именно инструментами он поднялся к дверям спальни? Разве не одним только инструментом владеет Йозеф?

Афанасий Никанорович побледнел и ничего не смог объяснить. По его лицу я заключил, что вопросы эти - новые для него, и такая ясная постановка не на шутку встревожила.

-Я подумаю над вашими словами. - Наконец выдавил он.

-Но это еще не все вопросы, Афанасий.

-Что? - Он вскинул брови.

-Основной вопрос все-таки касается Павла Денисовича, и на него вы мне до сих пор не ответили.

-А! Вы спрашивали, Егорий, о том, с нами-ли Павел Денисович? Да, отвечаю я, он с нами. В последний момент взял себя в руки. Да и Жанна так умоляюще, с такой неприкрытой болью в глазах смотрела на него, что тут любое сердце не выдержало бы!

-Да, Афанасий Никанорович, - вставил Павел Денисович, до этого момента скромно остававшийся в стороне, - не прав был я этим утром, вы уж на меня не обижайтесь, но простите. О вашей сестре я должен был думать в первую очередь, а отнюдь не о себе. Не знаю, поверите-ли, но бездна моего раскаяния бездонна!

Что-то показалось мне странным в словах Павла Денисовича, но я сделал вид, что все в порядке, и поздоровался с ним. В ответ он опустил глаза. Слишком живы были еще в его воспоминаниях звуки ударов подсвечника по живой кости, и собственный крик стоял в ушах, словно все произошло не когда-то, но прямо сей-час - здесь. И упало грязной тряпкой в траву неприбранное, никому не нужное тело, прилетели мухи и пчелы, а вокруг на многие мили ни души, только цветы и деревья - все благоухает, искрится, волнуется на ветру, и жизнь начинает казаться покойному чем-то понятным.

Так стоял Павел Денисович, исказив выражение, уронив очи долу, но вдруг опомнился, словно облачко, просиял первыми лучами, прошелестел первыми каплями. С неизбывным уважением, пожирая ткани, смотрел он на Жанну - долго, долго, прежде чем спросить:

-Жанна, как вы себя теперь чувствуете? Вот здесь не болит?

С этими словами он опустился в траву и ухватил девушку за ногу ниже колена. Она прикусила губу от стыда, но понимала, что лучше вытерпеть несколько минут, а потом быть свободной, вследствие чего не стала наносить по лицу Павла Денисовича удар другой ногой, за которую он все еще не держался, но спокойно ответила:

-Да, Павел Денисович, совсем не болит.

-Жанна хочет сказать, - вмешался я, - что не чувствует затронутой вами области.

Неожиданно перед глазами возникла ее фигура на лестнице, отколотое лицо, поза, которую невольно принимает в полете человек, если его сбросить с большой высоты - приятно изогнутые ноги, отведенные за спину руки, грудь колесом.

-Она не может ничего чувствовать, - подтвердил мои слова Афанасий Никанорович, - поскольку нездорова. Каждый шаг дается ей с великим трудом.

-А здесь, Жанна, не чувствуете стеснения? - Не унимался Павел Денисович. Теперь его руки были буквально повсюду. Жанна закрыла глаза и лишилась чувств. До меня долетел обрывок ее летнего сна, как голос в ночи, словно вопль о помощи. Бледные, полупрозрачные руки протянулись над полем и застыли, чуть вздрагивая на ветру. Серые, еще не познавшие солнца, затянутые пергаментом кости ног застучали. Девочка в оранжевом платье стояла на каменном возвышении, глядя в землю.

-Нет, - простонала Жанна, не открывая глаз, - я умоляю вас, Павел Денисович, не трогайте меня!

-Но вы-же нездоровы! - Прохрипел Павел Денисович.

Она попыталась оттолкнуть его, но рука лишь скользнула по воздуху и безжизненно повисла. Снова, как в холле, требовалась моя помощь.

Я извлек топор и коротким движением, как учил Йозеф, срубил Павла Денисовича. Он беззвучно рухнул в ногах у Жанны. Девушка наклонилась и долго смотрела в раскрытые глаза, а потом, выжав последнюю каплю, проглотив ничтожную жизнь, с силой выпрямилась, подняла голову и залилась счастливым смехом.

Отсмеявшись, Жанна резким движением сорвала халат и осталась в светлой тунике, обнажавшей выше колен золотистые ноги. Я с изумлением уставился на них, а потом, не в силах поверить в реальность происходящего, перевел взгляд на лицо девушки.

-Позвольте представить, Ефросинья, назначена вам в сопровождающие! - Сказал Афанасий Никанорович и суетливо забегал вокруг: халат надо поднять, ведь Ефросинья бросила и забыла про него, а вещь в домашнем хозяйстве все-таки небесполезная, Павла перевернуть, чтобы в небо не глядел, то да се, глядишь, повсюду успеет денщик, все уладит, каждую вещь отметит в записной книжке крестиком.

-Доброе утро, Егорий! - Весело сказала девушка.

-Привет, Фрося. - Я кивнул и мне тоже стало весело.

-Как я погляжу, вы веселитесь? - Послышался голос Афанасия Никаноровича. Он уже успел уладить дела и теперь стоял чуть поодаль, натянуто улыбаясь.

-Афанасий, - холодно обратилась к нему Ефросинья, - вы могли бы воздержаться от анализа ситуаций, тем более, если смысл происходящего остается сокрытым от вас, и вы об этом знаете.

Денщик испуганно заморгал.

-Что вы, Ефросинья Дмитриевна, я разве анализирую?! Нет, просто высказал первое, что пришло на ум, вы не браните, но войдите в мое положение!

-Он слишком долго оставался под гнетом иллюзии. - Без тени сожаления объяснила Фрося, заметив мой вопросительный взгляд. - И теперь ему ничем нельзя помочь, да и навряд-ли кто-нибудь пожелает.

-Иллюзии? - Удивился я. - Но мне казалось, что Афанасий Никанорович...

-Нет, Егорий, то, что вам казалось, было частью той декорации, иллюзорность которой была обусловленна именно присутствием Афанасия, и ничем иным. Все так называемые чудеса, происходившие с ним или с его ведома - столь-же чудесны, как сон, но они остаются сном, не пересекаясь с реальностью потому, что изначальное их предназначение было таково - всегда оставаться, будучи вычлененными из комплекса и брошенными на поругание одному человеку, самое большее, двум или трем...

-Значит, - догадался я, - он не играет существенной роли?

-Увы, это так. Раньше мне хотелось сделать его другим, но, во-первых, техническая база была организована из рук вон плохо и что-либо переделывать я не решалась, а во-вторых, только Иван Иваныч знает, как переделать все к лучшему.

Я оглянулся на денщика. Он стоял, безвольно накренившись вперед и влево. Руки висели, почти касаясь верхушек растений, а на лице застыла улыбка. По восковой щеке от кончика усов к уху полз маленький черный муравей, но Афанасий Никанорович не придавал этому обстоятельству никакого значения.

-Скорее всего, - продолжала Фрося, - Иван Иваныч переделает его или, как называют это жители окрестных сел, отпустит, но ручаться не берусь. С некоторыми людьми нужно обращаться бесцеремонно и вовсе не отпускать их.

-Они будут жить вечно?

-Да, именно так это принято называть.

-Лизу, например, ожидает такая участь. - Печально подумал я. Но Фрося улыбнулась.

-Нет, с Лизаветой особая история, ей обещано с самого начала, что все будет в порядке. Афанасий Никанорович сгоряча наговорил глупостей, а вы ему поверили, и поступили крайне опрометчиво. Откуда ему знать, кого отпустят, а кого нет?

Сказав так, Фрося взяла в руку часы, висевшие у нее на поясе в виде украшения, и озабоченно нахмурилась.

-Странно. Мне казалось, что еще нет одиннадцати, а между тем, уже далеко за - почти три минуты.

-Это значит, - догадался я, - нам пора двигаться, если мы, конечно, не хотим опоздать.

-Нет, - уточнила она, - опоздать у нас не получится, но вот выйти мы обязаны точно в срок, во-избежание ошибок, ведь достаточно только одной просочиться в парадокс нашей жизни, и сразу другие полезут - со всех сторон, так что все окажется сделанным зря и останется пожать плечами и удалиться.

-Куда?

-Егорий! - Ефросинья насмешливо взглянула на меня, убирая часы. - Неужели вы думаете, что такие несущественные вопросы требуют немедленного ответа?

-Нет, я думаю, что они требуют размышления.

-В таком случае, не будем задерживаться, но войдем в лес. Перед нами в густых зарослях наблюдается проход, используя который в качестве коридора, мы без труда достигнем просеки.

Она кивнула Афанасию Никаноровичу, тот мгновенно вышел из оцепенения, обрел привычную живость и, подпрыгивая, вбежал в проход. Мы последовали за ним.

 

Глава 21

"Говорят, - подумал я, - в одну и ту-же реку нельзя войти дважды, но ведь лгут, и знают о том, но все-равно лгут, потому что сознание кальцировалось, как ноги девушки в спальне, и вынуждает биться головой об одну и ту-же стену снова и снова - отсюда и аналогия с рекой; язык не поворачивается сказать, что каждый удар головой о камни неповторим и не похож на другой, признать, что всякий раз стена воспринимается по-новому, но река - лучше, ведь куда поэтичнее; тем не менее, в реку, в лес, в каждую жизнь или смерть можно входить..."

Такие мысли пролетали вместе со мной по лесу. Были слышны шаги спутников, а больше ничего. Или почти ничего.

Холодно было в лесу и тихо, не кричали совы, облачко застыло за верхушкой, ни один листочек не шелохнулся. Но стволы гудели, полые изнутри. С замиранием в груди я наблюдал за тем, как среди светлого леса вздымались остовы, целые горы сухой коры. Желто-зеленые мхи пятнами лежали на светлых прогалинах, в канавах чернела вода. Стаи диких животных беззвучно перемещались по дну оврага в одну сторону, потом синхронно разворачивались и шли обратно - в другую.

Афанасий Никанорович семенил впереди и вдруг остановился, словно ему в голову пришла какая-то идея, замер по стойке смирно, повернулся на неполные, так как коридор изгибался, сто восемьдесят градусов и задумчиво наклонил голову.

-Вот вы говорите, Егорий, - проникновенно молвил он, когда мы поровнялись, - что можно войти в одну и ту-же реку. Я с вами совершенно согласен, но есть здесь один нюанс, а именно, как вы собираетесь войти в нее и зачем.

Сказав так, он неопределенно взмахнул рукой, развернулся и засеменил дальше. Я украдкой скосил глаза, надеясь по реакции Ефросиньи на слова денщика выяснить их смысл, но Фрося сделала непроницаемое лицо.

Перед тем, как выйти на солнечную просеку, Афанасий Никанорович снова остановился.

-Взгляните на это дерево. - Предложил он мне и кивнул на дерево. Оно росло прямо из земли и снаружи было отделано роскошной древесной корой. Все в нем было гармонично, все продумано, выписано до мельчайших деталей. Из моей груди невольно вырвался вздох восхищения.

-На первый взгляд, - хитро блеснув глазами, сказал Афанасий, - дерево совершенно нормальное, однако, если вы обойдете его и посмотрите с другой стороны, то поймете, что не все можно охватить взглядом, оставаясь на месте, а значит, и проблематика вхождения в реку требует к себе осторожного, вдумчивого отношения.

Я обошел дерево и увидел дупло. Из него с приятным жужжанием вылетали пчелы. Когда вылет заканчивался, другие пчелы, до этого прятавшиеся в ветвях, влетали внутрь.

-Сами понимаете, что они вылетают из одного и того-же дупла, а когда влетают, оно остается тем-же, и хоть тресни, этого не изменить. Таков порядок. - Сказал Афанасий Никанорович и развел руками, словно извинялся за то, что порядок уже установили.

Внезапно я протянул руку и по локоть погрузил в дупло.

-Что вы делаете?! - Испугался денщик.

-Тише вы, - урезонила его Ефросинья, - не пугайте пчел криками, они любят тишину. Разве не видите, что Егорий проводит богоборческий эксперимент?

-Ах! Простите, я об этом не подумал. - Пробормотал денщик и стал с любопытсвом наблюдать за моей рукой.

Не спуская глаз с дупла, я объяснил, что в детстве очень боялся пчел, вследствие чего ходил весь искусанный и опухший, несколько раз впадал в кому, если не удавалось своевременно извлечь жало. Улавливая исходившие из моего сердца токи недоверия, чуткие насекомые буквально теряли контроль над своим коллективным сознанием и целыми стаями набрасывались на меня. С течением лет я научился избегать мест скопления пчел, однако осинных гнезд не избегал, напротив, подманивал ос арбузными корками и вынуждал селиться подле меня. Таким образом я компенсировал недостаток любви ко мне со стороны пчел, и долгое время способ работал безотказно, пока не пошли жалобы. То соседскую кошку в ухо заживо ужалят мои осы, то ребенка в горло. Кошка-то привычная, все сносит молча, а вот ребенок умирает от удушья, ведь с малолетства изнежен и материализован: все, включая себя, принимает таким, какое оно есть. А бывало еще, что по сусекам осы среди ночи начнут скрести, сами знаете, обычай у них такой: с дерева стружку снимать. Многим это не нравилось. Поэтому сей-час моя рука и находится в дупле, то есть в импровизированном улье.

-Но почему?! Почему они вас не трогают?! - Всплеснул руками денщик. - Неужели потому, что и вы их, в свою очередь, не трогаете?

-Что вы, Афанасий! - Укоризненно прошипела Фрося.

-Да уж, Афанасий Никанорович, вы глупость только что сказали. - Поддержал я ее. - Мы не в детском саду, чтобы счет вести - кто кого первым обидел! Дело тут совсем иное.

Я поморщился, не умея найти правильных слов, чтобы объяснить суть эффекта, не искажая ее и не создавая предпосылок для превратного толкования. Поскольку слов я так и не нашел, Ефросинья, разбиравшаяся в пчеловодстве лучше меня, пришла на помощь.

-Рассматривая пчел двояко, - сказала она, - с одной стороны, как дары приносящих, с другой, в качестве безжалостных вредителей, которых хлебом не корми, а дай ужалить беззащитного младенца в люльке, мы допускаем двоякую ошибку. На дарах останавливаться не буду, но на другом остановлюсь. Вот скажите, Афанасий Никанорович, что вы станете делать, оказавшись у открытого улья?

-В окружении пчел? Я не стану махать руками, - заученно повторил Афанасий Никанорович, - потому что если у кого-нибудь перед лицом оказываются руки, совершающие хаотическое движение, это едва-ли может привести в восторг. Чтобы пчелы не заметили меня, я притворюсь неодушевленным предметом и не сдвинусь с места, пока опасность не будет устранена.

-Кем? - Печально спросила девушка.

-Квалифицированным специалистом, пчеловодом то есть, или их группой. Второй вариант: я просто испепелю улей и пойду дальше, словно ничего не случилось.

-Оба действия характеризуют совершившего их как человека заурядного. - Заметил я. Денщик виновато улыбнулся, а Фрося побледнела.

-Заурядный или не очень, - холодно сказала она, - Афанасий Никанорович не человек, и вы знаете о том, не так-ли?

Я пожал плечами, на что она не обратила внимания.

-А если он не человек, то и человеческая реакция, будучи проявленной или только указанной как одна из возможных реакций, вдвойне порочна.

-А вопрос с пчелами остается открытым? - Хитро улыбаясь, осведомился денщик. - Вы, кажется, собирались разъяснить нам некоторые аспекты, Ефросинья Дмитриевна, да отвлеклись ненароком.

-Что-ж, объясню. У нас есть две возможности: осознать ситуацию либо не сделать этого. В первом случае, как правило, мы абсорбируем сознание пчел, после чего они делаются нашей частью, как волосы или кожа. Если этого не происходит, а попытка сознательной экспансии все-таки имеет место, противник отвечает агрессией. Кстати, Афанасий, когда выпадет свободная минута, попытайтесь расслабиться и дать волосам или коже выйти из-под сознательного подчинения...

-Неужто жалиться начнут?! - Изумился Афанасий Никанорович.

-Что вы! Жалиться! Это было бы цветочками! - Ефросинья нервно рассмеялась. - Но я лучше не стану вас заранее информировать. Пусть это будет сюрпризом. Обязательно попробуйте, не пожалеете!

Денщик пообещал попробовать, после чего заложил руки за спину и стал прохаживаться, слегка улыбаясь и время от времени бросая на меня красноречивый взгляд. Ефросинья оставалась на месте и внимательно следила за мной. Но вот она посмотрела на часы и сказала, что пора честь знать.

-По дороге нам наверняка встретятся деревья с дуплами, Егорий, и вы сможете постоять около них, если захотите, а сей-час мы должны поскорее уйти с этого места.

В дупле моей руке было тепло и изымать ее оттуда не хотелось, однако лицо Ефросиньи выражало серьезное беспокойство, исключающее всякие пререкания, поэтому спустя минуту, самое большее две, лес расступился и мы вышли на просеку.

Одновременно с другой стороны на просеку вышли крестьянские девушки в белых сарафанах. Были среди них и мальчики, но крайне небольших размеров, почти грудные. Девушки, у которых с собой были мальчики, стеснялись и долго оставались в тени тех, у которых никаких мальчиков с собой не было.

-У наших людей такой обычай. - Объяснил Афанасий Никанорович. - Обычай очень древний, и в согласии с ним справляются все дела, включая обряды. Правила диктуют незамужним девушкам быть веселыми и беспечными, выходить из-за деревьев стремительно, подобно горным козочкам, перепрыгивая через пни, а замужние уже не считаются девушками, как ни странно это прозвучит для вас, ведь вы городской человек и многое толкуете по-своему. Так вот, женщинам предписывается хорониться за деревьями и присматривать за детенышами, потому что, если с ребенком что-нибудь случится, скажем, в капкан ненароком угодит, то женщина, приставленная ему в матери, будет покрыта позором.

-Не может быть! Из-за детеныша?!

-Увы, не я ввел эти правила. - Вздохнул Афанасий Никанорович. - Не мне их и менять.

Только теперь мне стали понятны причины, заставившие Павла Денисовича выкрасть ребеночка у одной, как выразилась Лизавета, роженицы. Он попытался таким бесхитростным образом обеспечить несчастной женщине уверенность в завтрашнем дне. Ведь, если ребенка украли, то никто в этом не виноват, и можно жить.

-Да, правильно вы вопрос сформулировали, Егорий, я тоже так думаю. Ребенка надо сразу, как только он из тела, на котором много месяцев паразитировал, наружу вылезает, головой о стену. Но поступок Павла от этого не делается менее эгоистичным.

-Дело в том, - поспешно добавила Ефросинья, - что Павел Денисович не потому ребенка украл, что пожалел роженицу, но наоборот. Его издавна в народе не любят, вот он и решил отомстить, а лучше ничего не придумал, то есть - по злому намерению действовал, за что и был в конце концов наказан.

-Но как-же Лизавета согласилась принимать участие в злодеянии?! - Встревожился я.

Афанасий Никанорович рассмеялся. Фрося улыбнулась и объяснила, что, поскольку Лиза живет в воде, на нее не распространяются правила, знание и неукоснительное соблюдение которых есть залог безбедной и праведной жизни на суше.

-В воде жизнь, с одной стороны, проще, чем у нас, а с другой, сложнее. - Задумчиво сказал денщик. - Именно потому Лизавета по-характеру не такая, как большинство наших девушек. Раньше это не бросалось в глаза, но со временем различия сделались столь очевидными, что держать их всех вместе в одной горнице я больше не мог. Часто возникали ссоры, девушки даже дрались. Да-да, Егорий, дрались и причиняли друг другу увечья, не говоря о том, что портили инвентарь! Разумеется, Лизавета всегда выходила из схваток победительницей, вследствие чего сложилась нездоровая атмосфера. А все оттого, что Лизавета сызмальства была создана для воды.

-Постойте, как-же она могла одерживать победу за победой, если не может долго пребывать на ногах, но стремится прилечь, нуждается в коротком, глубоком сне?

-Да вам-же Ефросинья только что объяснила, что по другим законам живет наша Лиза! Что с одной стороны слабость, то с другой - сила! Понятно-ли я выразил мысль?

-О да! - Поспешно согласился я и предложил развести костер, словно за язык меня кто-то потянул.

-Костер? - Ужаснулся Афанасий Никанорович.

-Нет, простите, я не хотел сказать "давайте разведем", а только предложил! Конечно, я понимаю, что в жаркое время года весь лес может вспыхнуть, если только развести костер. Забудем об этом.

-Нет, Егорий, вы неправильно поняли. - С улыбкой сказала Фрося. - Афанасий Никанорович ужаснулся не потому, что ваше предложение само по себе показалось неприемлемым, а потому, что ему сделалось нехорошо. Дело в том, что обычно, когда предпринимаются походы в лес, подобные сегодняшнему, в этом самом месте разводится костер. Однако вы не могли знать о том, что это у нас вошло в привычку и стало традицией. Афанасий Никанорович усмотрел в таком совпадении элемент колдовства.

Поняв, что напугал денщика неосторожным словом, я поспешил его заверить в том, что не прибегал к колдовству, но лишь проявил присущую мне внимательность к окружающим.

-Я подумал, что, может быть, вы продрогли и с удовольствем посидели бы у веселого костра. Ничего плохого я не имел в виду.

-Ну, хорошо, если так. - С облегчением вздохнул денщик, утирая со лба холодный пот. - Честное слово, в дрожь меня бросило. Откуда, думаю, вам про костер стало известно? А если никакого колдовства, но все само собой получилось, то еще ничего. Давайте разведем, конечно, я разве против?

С этими словами он принялся деловито расчищать площадку для будущего костра. Вооружившись перочиным ножом, он нарезал почву аккуратными квадратами, которые затем один за другим изъял и перенес в сторону, где сложил в пирамиду, чтобы потом, когда костер догорит, вернуть на прежнее место. Что ни говори, была у Афанасия Никаноровича хозяйственная жилка, была!

-В юности он часто ходил в поход с ночевкой. - Задумчиво сказала Ефросинья. - Бывало, рюкзак нацепит - и в лес. А ночью в лесу холодно, без костра путешественнику не спится, ворочается он, а уснуть не может.

-Поэтому Афанасий Никанорович приучился жечь костры. - Догадался я.

-Нет, костры он научился жечь гораздо позднее, уже будучи хозяином поместья.

Последние слова она произнесла довольно сухо, словно стараясь показать, что не хочет вдаваться в подробности. Всегда, когда речь заходила об обыденных вещах, Ефросинья начинала скучать и поднималась, чтобы уйти, хотя и была горячей сторонницей открытого обсуждения всех тем, невзирая на показатель обыденности или противоположный. Заметьте, не атрибут, а показатель. С атрибутами, а также имманентными характеристиками Ефросинья готова была бороться, раздирая их ногтями и выбрасывая вон мертвую оболочку. Об этом мне стало известно впоследствии.

Пока Афанасий Никанорович занимался площадкой, мы стали собирать сучья. Я часто застывал, пораженный их причудливой формой, но не произносил ни слова, видя, что Ефросинья относится к этим формам спокойно.

-Вас, наверное, удивила, - сказал денщик, когда костер был готов и осталось только поднести спичку, - странная форма сучьев?

Я ответил утвердительно.

-Между тем, удивляться нечему. В нашем лесу много чудес, и сучья удачно вписываются в общую картину. Много лет тому назад, когда никакого леса здесь не было, а было озеро, жители окрестных деревень разводили в нем рыбу. Однако, если вы думаете, что промышляли они только этим, то глубоко заблуждаетесь. Широкое распространение получили прикладные виды ремесел, в частности, декоративных. В каждом селе был свой мастер, охотно вырезавший из дерева свистульки или подсвечники, да мало-ли что?! В народном хозяйстве существует масса отраслей, где предметы, вырезаемые умельцем, находят применение. А поскольку местность наша была в те годы совершенно голая, то есть деревьев вовсе не наблюдалось, люди научились выращивать деревянные водоросли, а чтобы они лучше соответствовали своему предназначению, в процессе роста сковывали их обручами, связывали, всячески притесняли. Таким образом водоросли получались причудливо изогнутыми и мастеру не нужно было ни о чем думать - знай себе работай напильником, да наждачной бумагой напоследок, потом яичным желтком, как лаком, покрывали и на базар везли. С тех пор много воды утекло и сей-час на месте озера расположен лес, однако свойственная водорослям изгибчивость генетически передалась деревьям, а также кустарнику, вследствие чего все сучья искривлены. Теперь, надеюсь, вам стало понятно, почему не надо удивляться таким мелочам!

Да, я понял свою ошибку и раскаялся, сокрушенно вздохнул.

-Да вы не убивайтесь! - Посоветовал Афанасий Никанорович. - Давайте лучше попытаемся добыть огонь, без которого наш костер не стоит и скорлупы выеденного яйца.

-Скорлупы? - Резко переспросила Ефросинья, застыв со связкой сучьев позади денщика, так что он не мог ее видеть, а только слышал голос.

-Нет, Ефросинья! - Испуганно пробормотал он, не оборачиваясь. - Нет, я неправильно выразился! Разумеется, я имел в виду то обстоятельство, что костер без огня - это не костер. А о скорлупе я ничего плохого не хотел сказать.

Ефросинья покачала головой и обратилась ко мне за помощью.

-Егорий, ведь вы тоже слышали, как Афанасий Никанорович пренебрежительно высказался про скорлупу?

Я осторожно кивнул: да, слышал.

-Ну вот! Для этого человека нет ничего святого. Ради красного словца он готов все погубить, не оставить камня на камне от всего того светлого, что имеет в своей жизни.

-А разве скорлупа - светлая? - Поинтересовался я и моментально пожалел об этом.

-А какая-же она еще?! - Взорвалась Фрося. - Темная?! Но, если на солнце полежит, посветлеет, ручаюсь! Кроме того, с аллегорической позиции, скорлупа безусловно светлее, нежели то, что из нее выели.

Сказав эти загадочные слова, Ефросинья попросила у меня огниво и в два счета подожгла сухие ветви; они тотчас-же принялись весело трещать, огонь побежал вверх и в стороны. Костер получился такой, что у нас защемило в груди. Никогда мы еще не видели такого хорошего костра. Афанасий Никанорович отвернулся, чтобы никто не видел слез, набежавших на глаза, и прикрыл лицо ладонью. На щеках у Фроси вспыхнули пятна адских огней. В зените затрещал жаворонок, а я опустился подле костра на колени и долго не мог подняться.

 

Глава 22

Солнце висело над просекой, жмурясь от удовольствия, но от него веяло стужей. Костер догорал. Крестьянские девушки подошли ближе и теперь скромно стояли метрах в пяти от нас, не решаясь переступить линию, которую Афанасий Никанорович своевременно начертил на земле перочиным ножом. Меня удивила такая мера предосторожности, я даже был близок к тому, чтобы охарактеризовать ее как излишнюю, однако рассудил, что денщику должно быть лучше известно, как обращаться с андроидами.

Ефросинья вооружилась подзорной трубой и изучала тот участок просеки, где она резко сворачивала влево. Невооруженным глазом можно было увидеть там очертания серой башни, выделявшейся на фоне леса. Я догадался, что это сторожевая башня.

Афанасий Никанорович начинал проявлять беспокойство. Он то и дело поглядывал на часы, потом привставал на цыпочки и тревожно вглядывался в другой конец просеки, потом смотрел на крестьянских девушек и разводил руками. Между ним и девушками происходил немой разговор, смысла которого я не мог разгадать.

Внезапно оттуда, куда устремил свой взгляд Афанасий Никанорович, донесся дребезжащий звонок. Я вздрогнул от неожиданности. Вслед за звонком послышались вовсе уж необычные для леса звуки, а спустя минуту показался трамвай. Стуча колесами, он стремительно приближался, а перед тем как поровняться с нами, плавно, почти беззвучно заторомзил и остановился у линии, начертанной денщиком.

Приглядевшись, я заметил рельсы. Они были красные от ржавчины и совершенно не бросались в глаза, будучи скрыты низким кустарником, который трамвай раздвигал на ходу при помощи треугольного буфера.

-Егорий, полезайте скорее, здесь официальной остановки нет и Йозефу может здорово влететь, если узнают, что он нарушил график! - Обратился ко мне Афанасий Никанорович. - До поворота он нас подбросит, а дальше мы прямо через лес - и на месте окажемся!

-Постойте, Афанасий, не могли бы вы мне объяснить, каким образом...

-Нет, нет и еще раз нет! Сначала сядем, а там уж черед объяснениям настанет. Или вы думаете, что нас дожидаться будут, пока мы тут объясняемся?! Глядите, девушки уже в трамвае - сидят у окон и на нас смотрят! Им далеко ехать, пусть посидят!

-Далеко?

-Ну, это я образно выразился. На самом деле не далеко, а на одну остановку дальше, чем нам, но сей-час это не имеет значения, потому что, если мы не успеем сесть, трамвай без нас уйдет и нам придется идти пешком, а по жаре такой - удовольствие не великое!

С этими словами он ухватил меня за локоть и потащил к трамваю. Я бросил взгляд на Ефросинью. Она была уже в дверях и нетерпеливо махала нам рукой, призывая поторопиться, другой рукой подавая знаки Йозефу, наблюдавшему за происходящим в зеркало, чтобы он не закрывал дверей.

Когда мы оказались внутри, Афанасий Никанорович с облегчением отер пот со лба и объяснил, что трамвай по этой ветке пустили совсем недавно, а раньше ветка была заброшена. В незапамятные времена по ней два раза в неделю проходили товарные составы, но потом их упразднили за нерентабельностью.

Я спросил, а разве трамвай окупает себя, в ответ на что Афанасий Никанорович огорченно замахал руками.

-Нет, что вы! Только убыток от него! Мне-же приходится все оплачивать! Раз в год из уезда счета приходят, прямо хоть вешайся: астрономические! Но и без трамвая нам теперь никак нельзя, потому как люди очень быстро привыкают к хорошему и не знают, как быть, если оно исчезает из их жизни. Так и с трамваем: местные жители, конечно, все больше на лошадях, но бывает, что лошади в хозяйстве нет - тогда трамвай становится последней инстанцией, куда человек может обратиться за помощью. Взять, например, этих простых крестьянских девушек - они на лошадях не могут, ведь упадут ненароком, а седло расположено высоко, потом костей не соберешь, поэтому каждый день к остановке чуть свет подходят и ждут трамвая.

-А автобус? Я думал, что Йозеф - водитель автобуса! - Вырвалось у меня.

-О! Йозеф - на все руки мастер. Он и с автобусом умеет совладать, и с троллейбусом, и с чем только не умеет! Все у него в руках спорится и горит!

-Вы сами понимаете, Егорий, - вмешалась Ефросинья, - что ни автобус, ни тем более троллейбус по просеке не пройдут, поскольку здесь нет дороги. Вот мы и решили, что трамвай будет уместнее всего, да и рельсы не должны впустую пропадать, не так-ли? Сразу за опушкой начнется более благоустроенная местность, там Йозеф на автобус пересядет и дальше по дороге - через все села, потом обратно.

Я понимающе кивнул и тут-же, дружески ударив меня по плечу, Афанасий Никанорович сообщил, что пора выходить. Дальше, сказал он, ехать не имеет смысла, поскольку линия идет параллельно тому месту, куда нам нужно попасть. Я подивился этим словам, но не стал уточнять, а послушно двинулся к дверям.

-Вы куда, Егорий?! - Опешил денщик. - Я же вас просто предупредил о том, что следующая остановка - наша, а выходить на ходу вам искренне не советую, почва здесь каменистая, и даже вы, на что человек крепкий, можете пораниться! Вот когда остановку объявят, сразу-же выйдем и все будет хорошо. Прямо у башни.

-Прокомпостируйте, пожалуйста! - Услышал я за спиной робкий голос и увидел руку, в которой был зажат бумажный прямоугольник розового цвета с миниатюрной печатью в углу.

Обладательница голоса и руки, когда я обернулся, почему-то смутилась и хотела скрыться, но Афанасий Никанорович пристыдил девушку.

-Компостируйте, - сказал он, - обязательно, а зайцами у нас, пока я хозяин, никто ездить не будет. Вы-же образованная барышня, в школу едете, а ведете себя, как пещерный человек!

Бордовая от стыда девушка протиснулась между нами и дрожащей рукой стала запихивать билет в оранжевый ящичек, закрепленный на уровне ее груди. Ящичек интенсивно колебался на своей стойке и билет не желал лезть в щель. Несчастная барышня, чуть не плача, продолжала пихать его, а он попадал мимо.

-Что вы делаете?! - Закричал денщик, схватившись руками за голову. - Так вы испортите оборудование, да и билет порвете! А ну-ка, дайте сюда, я сам прокомпостирую, а вы стойте чуть поодаль и наблюдайте, чтобы в следующий раз не повторять ошибок!

Он выхватил билет из рук девушки и, раскачиваясь в такт биению колес, принялся пихать его в ящичек, но билет по-прежнему не пролезал в щель.

-Гм. Странно! Я только вчера проверял, все работало! А теперь не лезет! - Он оглянулся на Ефросинью и недоуменно пожал плечами. - Сломали, как водится! Школьников если только допусти до оборудования, они в него грязь начнут пихать, вместо билетов, а то и попытаются внутрь заглянуть, ну а, поскольку силы в крестьянских руках, пусть и молодых еще, очень много, резьбу сорвут или что-нибудь отломают!

Эти слова он произнес, обращаясь ко мне, словно за поддержкой. Я нахмурился, выражая солидарность с Афанасием Никаноровичем. Но Фрося, до этого момента сдерживавшая себя, неожиданно вспыхнула.

-Афанасий, что вы такое говорите? Разве виноваты девушки в том, что у нас техническая база устарела и требует постоянного ремонта?! Нет, не виноваты! Они только к компостеру подойдут, а он сразу ломается! Давеча мне Лиза рассказала: хотела она, грешным делом, билет прокомпостировать, подошла, а компостер не работает! Девушка, конечно, в слезы, а вы что думали? Она и так нечасто в трамваях ездила, жизнь у нее тяжелая, и как-же ей должно было быть обидно! Можете себе представить, Егорий, что у нас с транспортом происходит?!

-Мне кажется, - заключил я, - виноватых в данной ситуации искать не имеет смысла. Все обусловлено недостатком капиталовложений, и с этим надо мириться, а каждую обиду учитывать обойдется еще дороже.

-С одной стороны, - задумчиво сказала Фрося, - вы правы. Но с другой, Лизавету можно понять. У них в реке трамваев нет...

-Раньше ходили! - Шепнул Афанасий Никанорович, наклонившись к моему плечу, словно невзначай, надеясь, что его слова не достигнут слуха Ефросиньи. Но она услышала и побледнела.

-Вот именно, Афанасий, что ходили! Вот именно! А кто виноват в том, что теперь не ходят?!

-Ну, я, я виноват. - Вздохнул денщик. - Так что-ж теперь - казнить меня будем всю жизнь?

-Нет, что вы, просто мне хотелось показать Егорию ситуацию со всех сторон, поэтому зашла речь о речных трамваях, а с казнью повременим до поры.

-Видите-ли, Егорий, трамваи по реке ходили, но ими никто не пользовался, потому что у местных жителей еще живы в памяти страшные истории, связанные с рекой. Много лет тому назад никакого русла не было, а была обыкновенная канава, в которой водились земляные черви. И копошились они в коричневой жиже, ползали в свое удовольствие, а со стороны все это было похоже на швейцарский пористый шоколад с орешками и изюмом. Дети часто прельщались, лезли в канаву, думая, будто это настоящий шоколад, а их на самое дно уводило, где они становились легкой добычей для кротов и тех-же червей.

-Кротов?

-Хищных. - Уточнил Афанасий Никанорович. - В настоящее время они уничтожены браконьерами, но тогда жили в свое удовольствие и охотно плодились. Так я вам это к тому рассказал, чтобы вы поняли: трамваями на реке пользовалась только Лиза, да и то с оглядкой. Ведь девушка она, сами знаете, своевольная, билет компостировать не желает, а без билета кататься - сомнительное удовольствие.

-А в сухопутных трамваях, - предположил я, - действуют сухопутные законы природы, вследствие чего Лиза делается кроткой и компостирует билет.

-Да! В самый корень вы глядите! Так и надо к проблемам подходить, как вы это делаете! Конечно, Лиза делается совсем кроткой, даже, я не побоюсь этого слова, ручной.

-И тем бездоннее пропасть ее разочарования в случае, если компостер оказывается сломан. - Печально добавила Ефросинья.

Крестьянская девушка внимательно прислушивалась к нашему разговору и порой по блеску в глазах можно было догадаться, что она тоже не прочь принять в нем участие, однако не решается, а может быть, не знает, с чего начать.

Афанасий Никанорович, забыв о деле, которое взялся исполнить, облокотился на компостер и отставил руку с билетом в сторону. Внезапно девушка оказалась у него за спиной, осторожно схватила билет и потянула на себя. Это оказало на денщика очень странное воздействие. Он моментально замолчал, сделался бледен, а на лбу выступили крупные капли пота. Не произнося ни слова, он механически развернулся, отстранил девушку и, неуклюже переставляя негнущиеся ноги, двинулся по ходу движения через салон к месту водителя. Девушка, которую он оттолкнул, вскрикнула и отлетела к противоположной стене, где застыла, не меняя больше ни выражения лица, ни позы. Ее подруги до этого момента оживленно переговаривались через проход и глядели по сторонам в окна, но теперь окаменели и сидели, выпрямив спины и глядя прямо перед собой.

Я предположил, что Афанасий Никанорович хочет о чем-то спросить Йозефа, и уже собирался его окликнуть, чтобы обратить внимание на табличку, запрещающую отвлекать водителя, равно как и заходить за кабину, но Ефросинья толкнула меня под локоть, призывая хранить молчание. Я обернулся и обомлел. Глаза Ефросиньи были налиты кровью, а губы прикушены. По щекам бегали темные пятна. Она казалась существом, оказавшимся здесь по-ошибке. Поэтому я не стал ее тревожить расспросами.

Оказавшись у лобового стекла, Афанасий Никанорович наклонился вперед корпусом, при этом не сгибая спину, и в таком положении застыл на несколько секунд, после чего развернулся и на военный манер промаршировал через салон обратно, встал подле компостера, опять облокотился на него и стал прежним. Его глаза живо заблестели.

Девушки издали синхронный вздох и принялись глядеть по сторонам в окна, делясь друг с другом впечатлениями.

Не в силах дать происшествию оценку, я обратился к Ефросинье, а она в двух словах объяснила, что ничего страшного не произошло, просто, когда девушка потянула за край билета, Афанасий Никанорович подумал, что это сквозняк пытается вырвать его из рук, вследствие чего произошла спонтанная дестабилизация данного плана реальности, грозившая разнести его на куски, и если бы не Ефросинья, то никакой реальности в настоящий момент уже не было. Помедлив, она добавила, что была вынуждена покинуть взбунтовавшийся план и оказать на него воздействие со стороны.

В это время объявили нашу станцию, трамвай замер, чуть накренившись на правый борт. Афанасий Никанорович комически вскинул брови, схватил меня за локоть и потащил к выходу.

Йозеф глядел на нас с нескрываемым уважением. Его глаза в зеркальце были широко раскрыты и излучали восторг. Кучер опасался допустить ошибку и потому не спешил закрывать двери, не убедившись в том, что мы удачно сошли на землю. Напоследок он пожелал нам приятного дня, поспешно добавил, что присоединится, как только развезет всех пассажиров по домам, а после того, как Афанасий Никанорович, обернувшись к кабине, махнул рукой, двери с тихим шипением захлопнулись, взревели моторы и трамвай медленно тронулся. Тут-же заскрипели колеса, потому что просека в этом месте круто заворачивала влево, а рельсы, в силу конструктивного решения, повторяли все ее прихотливые изгибы.

-Теперь, Егорий, - торжественно обратился ко мне денщик, - мы достигли поворота и можем позволить себе сделать кратковременную передышку или, как это называют туристы, привал!

-А не лучше-ли будет для нас не останавливаться, но углубиться в лес с тем, чтобы поскорее достичь цели? - Спросил я.

-Нет, это будет не лучше, а хуже. Сей-час одиннадцать и у нас в запасе остается еще немного времени, которое терять мы ни в коем случае не должны, тут я с вами согласен, однако, расходовать силы почем зря было бы ошибкой. Гораздо дальше по пути своему пройдет тот человек, который знает меру.

-Афанасий Никанорович имеет в виду то обстоятельство, что нет ничего важнее умения рационально осмыслять каждый следующий шаг, если предыдущий, тоже в свою очередь осмысленный, уже совершен. - Скромно пояснила Фрося.

Я понял, как глубоко заблуждался и принес извинения. Афанасий Никанорович кивнул, дав мне понять, что извинения приняты.

-Обратите внимание, - его тон снова сделался торжественным, - на башню, которая находится буквально в двух шагах от нас! Она очень древняя и мы к ней относимся как к к реликвии.

-Очевидно, когда здесь было море, башню использовали в качестве подводного хранилища водорослей?

-Нет, Егорий, хотя ваша догадка великолепна, она не соответствует действительности. Башня появилась уже после того, как море исчезло. Мелиораторы, насаждавшие лес, хранили в башне мелиорационные машины, отсюда и ее прекрасное расположение на местности. Не случайно башню можно видеть с обоих концов просеки!

-Ах вот оно что! - Изумился я. Но Афанасий Никанорович махнул рукой, показывая, что дело вполне обыкновенное и изумляться нечему.

-Я думаю, - загадочно улыбаясь, молвила Фрося, - башня должна вас заинтересовать как памятник старины.

Я согласился. Действительно, приезжая в незнакомую местность, я первым делом справляюсь о памятниках.

-Что-ж, не будем терять времени и разведем костер, а вы, Егорий, если хотите, можете обойти башню и полюбоваться на старинные камни, из которых она сложена. Когда костер разгорится, вскипятим чайку, а у меня бублики с собой есть, подкрепим наши силы и двинемся дальше.

С этими словами Афанасий Никанорович бросил на траву полиэтиленовый пакет, из которого высыпались румяные бублики, предложил Ефросинье присесть в стороне на камень, а сам занялся костром.

Поскольку делать было нечего, я подошел к башне, ударом ноги вышиб рассохшуюся дверцу и оказался внутри.

 

Глава 23 Убежавшее молоко

Сквозь щели в крыше проникало жидкое солнце и бледными пятнами ложилось на стены. Пахло истлевшей соломой и крошащимся камнем. По углам топорщилась растительность, цепляясь за камни, она ползла вверх.

В центре возвышался постамент, словно алтарь, доходивший мне до груди. Поверхность его была в выбоинах, покрыта белесым лишайником, а из трещин лезла трава. Я догадался, что на постаменте когда-то находилась одна из тех мелиорационных машин, для которых и была построена башня. О том светлом времени теперь почти ничто не напоминало, если не принимать во внимание провода, небрежной кистью торчавшие из металлической трубы, врытой в землю, отчасти, оголенные.

"Вот старинные камни, на которые мне рекомендовал обратить внимание Афанасий Никанорович." - Сказал я себе и прошел мимо постамента к двери, которая привлекла мое внимание еще в первый момент.

На всем в башне лежала печать запустения, но дверь выглядела еще сносно, может быть, потому, что была недавно заново окрашена. "Такая дверь могла бы послужить неплохой дверью в доме всякого человека, считающего себя цивилизованным."

Внимательнее приглядевшись, я заметил на двери глазок и был удивлен, не зная, чем объяснить такую деталь, может быть, излишнюю в башне, а может быть и нет.

Из глазка на меня посмотрело ничто.

Оставив колебания, я налег на массивную ручку и потянул, рассчитывая таким архаичным способом открыть дверь, потом потянул сильнее, а когда тщетность этих манипуляций стала очевидной, на всякий случай толкнул от себя, что тоже не помогло. Со стены по-соседству отвалился кусок штукатурки, однако данное достижение не удовлетворило меня, как ни странно, но только разожгло любопытство.

Тогда мне пришло в голову, что Афанасий Никанорович ни при каких обстоятельствах не стал бы бросать слов на ветер, и если назвал топор ключем, то в этом был смысл. "Не теперь ли мне суждено раскрыть тайну, волновавшую меня столь долго?" - Подумал я и извлек из-за пазухи инструмент.

Топор удлиннился и дрожал от нетерпения. Как зачарованный, я наблюдал за своими действиями. Руки уверенно занесли топор и опустили лезвием точно в щель между стеной и дверью. Потом, примерившись, они повторили это движение, а вслед за тем принялись разносить дверь в щепки, однако, не причиняя ей вреда. Спустя минуту послышался щелчок и дверь отворилась.

Я вошел в светлую горницу, в углу которой на табуретке сидела женщина в сиреневом платье. Ее плечи печально вздрагивали. "Она рыдает!" - Сказал я себе.

Вспыхнули звезды, и стены зажглись, закричали крестьяне, сферы закружились над моей новой планетой, и она была красного цвета, с голубыми прожилками, и это было похоже на глиняную миску, из которой хозяйка вылила на пол молоко. Вылила и сидит, бедная женщина, на табуретке, уронив голову. Соленые, холодные слезы капают на пол, смешиваются с молоком, получается творог. Если его разместить в подобающей таре и отвезти на базар, то живи не хочу, денег будет по всем сусекам, как в банке, и дальнейшее существование станет медом. Но хозяйка - простая женщина, бедная, на что было указано выше, и ей не сообразить, что из трагедии можно извлечь сливки счастья.

-Здравствуй, хозяйка! - Обратился я к ней. Она вздрогнула и резво перевернулась на табуретке, чтобы видеть того, кто с ней говорит.

По ее реакции можно было без труда заключить, что меня не ждали.

-Здравствуй, хозяйка, что, молоко от тебя убежало? - Жалостливо молвил я. Женщина побледнела. Ее глаза в ужасе расширились и в них что-то зажглось. Эти глаза были двумя кристаллами льда, который есть и которого нет

-Господи! - Взмолилась она.

-Нет, пожалуйста, сначала ответьте мне про молоко! - Попросил я, испугавшись, что хозяйка сей-час начнет молиться и никакого разговора у нас не получится.

-А кто со мной говорит? - Недоверчиво прошептала она - так тихо, чтобы никто не услышал. В соседнем помещении орали дети, разыгравшись в нарды, кидались предметами, стучали кулаками и ногами, бились о стену, а помимо детей, там орал мужчина, он был доволен и очень счастлив, потому что сумел включить телевизор. Каждый человек, как известно, с младенчества тоскует, облизываясь, ждет того вожделенного дня, когда ему позволят самостоятельно трогать телевизор и иные приборы.

А напротив орали девушки, делавшиеся матерями. С третьей стороны орала собака, никого не подпуская к куску. С четвертой стороны находилась гиблая комната, туда никого не пускали, и там, соответственно, никто не орал. Только половицы трещали в той страшной комнате, заглушая вопли всех домочадцев. Треск стоял веселый, как на пожаре, и жить становилось легко, потому что с каждым днем легче.

-С вами говорит. - Уклончиво ответил я.

-Ах вот оно что! - Облегченно вздохнула хозяйка. - Я-то, грешным делом, подумала, что со мной никто не говорит! Но, если со мной кто-то говорит, то это меня прямо успокаивает!

-Что произошло у вас с молоком?

-Убежало оно! Хотела я, грешным делом, сквасить немножко молочка детям на завтрак, как вдруг оно из миски медленно-медленно начало наружу вылезать. Сначала одну лапку перебросило через край...

-Вы имеете в виду, очевидно, щупальца? Какие у молока могут быть лапки? - Строго уточнил я.

-Да, конечно, щупальца. Про лапки я ради красного словца сказала, но не по злому умыслу и не хотела никому этим навредить, а если вам навредила, то извиняюсь.

-Ничего, бывает.

-Так вот, смотрю я, а молоко щупальца одно за другим через край перекидывает и наружу карабкается. И так мне его жалко стало! Ведь силенок-то нет, а лезет, как настоящее! И пыхтит, отдувается, все побелело от напряжения, но не сдается, стоит на своем и дальше лезет!

-Вы решили ему помочь?

-Да! Правильно это вы подметили, господин,..

-Я не господин вам, но товарищ.

-Ну я и имела в виду, что товарищ, а не господин, и говорю: правильно это вы подметили, очень ловко у вас получилось раскрыть мою маленькую тайну, которую я, грешным делом, надумала от людей скрывать. Ведь подумать могут плохо обо мне, скажут: вот еще одна ум потеряла, молоку надумала помощь оказывать, вместо того, чтобы с края миски его обратно спихнуть! Но не такое у меня каменное сердце, чтоб выдержать зрелище! Ведь молоко - оно как зверек, или как детеныш, глазенками моргает, прелесть!

-Вы правильно поступили, позвольте выразить вам официальное одобрение.

-Ой, спасибо! Вы не поверите, но ваши слова меня очень приободрили! - Смущенно призналась хозяйка.

-Однако, чем-же теперь вы утолите голод и жажду, если молоко убежало?

-А это нас не волнует! Мы, простые люди, на первое место привыкли ставить подвиг, понимая в таком качестве любой хороший поступок, а уж о хлебе насущном - нам-ли заботиться?! Мы же как птицы, как дети!

-Хорошо. - Похвалил я хозяйку. - А не обозлятся ли на вас домочадцы?

-Еще как обозлятся! Но мне-то что?! Я женщина простая - мне главное, чтобы невинные не страдали, поэтому я молоку и помогла убежать. А если бить меня муж станет, я ему так прямо в лицо и плюну. Пусть ему противно сделается.

-А дети у вас в доме не начнут все громить и крушить?

-Начнут, - радостно согласилась хозяйка, - вазами о стены кидаться будут, ну и пускай кидаются. Разве вазы в нашей жизни важнее всего? На стену полезут? И Бог с ними, надоест лазить, спустятся. Я от своих дел не откажусь и прощения ни у кого просить не стану. Раз уж выпустила молоко на волю, то не по рассеянности, а с полным осознанием важности такого поступка.

Я был восхищен мужеством этой кроткой крестьянской женщины, и теперь наконец понял, почему Афанасий Никанорович с таким уважением отзывался о народе, волею судьбы, врученном ему на временное сохранение. Потерять такой народ было бы обидно. Это все-равно что спички потерять. И трубка есть, понимаете, и табака полные руки, и курить хочется, ан придется потерпеть до города. Там в первую дверь ногой постучим, огоньку спросим, только после этого с наслаждением произведем затяжку, но никак не раньше. С народом в точности такая ситуация, как со спичками, если они утеряны.

-Скажите пожалуйста, - спросил я напоследок, - вы здесь на постоянном месте жительства или только временно?

-Где?! - Испугалась хозяйка.

-Как где?! У башни! Вы зачем вашу бедняцкую хижину к башне пристроили? Вам Афанасий Никанорович разрешение выдал? Или самочинно вы надумали?

-Не, разрешения у нас нет. - Развязно объяснила женщина и сложила руки на груди, показывая, что не хотела бы говорить на эту непростую и, возможно, болезненную для нее тему, но я не сдавался.

-Скажите, сударыня, а по чину вы - простая крестьянка или из зажиточных?

-Как можно?! У нас кулаков отродясь не водилось! - Раздался голос у меня за спиной. Я обернулся и увидел мужчину. Он с улыбкой стоял в дверях, обеими руками вцепившись в косяк. Видно было, что разговор привлек его внимание и даже поначалу напугал. Он вышел, чтобы, в случае необходимости, оказать поддержку своей женщине, но, увидев, что та не одна, пришел в растерянность и не мог взять в толк, как быть дальше происходить событиям. Меня, конечно, уже знали в лицо, поскольку Йозеф не позабыл исполнить обещание, данное на террасе, и разнес молву по окрестным селам.

-Вы, я вижу, с супругой моей беседу ведете. - Дрожащим голосом сообщил мужчина и собрался уходить, но я жестом велел ему не двигаться.

-Не поймите превратно, - осторожно начал я, - мы с вашей супругой оказались вместе совершенно случайно. Я вовсе не сюда направлялся.

-Ах вот оно что. - С горечью выдохнул мужчина.

-Вы можете мне не верить, но я вошел сюда через дверь.

С этими словами я кивнул на дверь, через которую вошел. Та была не до конца прикрыта и сквозь щель можно было видеть край постамента, а также стену башни, изрезанную трещинами. Доносились и голоса снаружи - Афанасий Никанорович о чем-то спорил с Ефросиньей, но ее голоса не было слышно, в силу законов акустики.

-Гм. - Нахмурился мужчина. - А ведь дверь была заперта. Как вы вошли?! Это ты открыла?!

Он с гневом посмотрел на женщину, а она опустила глаза, словно ничего не произошло.

"Рассказать ему всю правду? - Промелькнуло в моем сознании. - Но ведь не поверит! Да еще, чего доброго, женщину свою ногами станет поучать, если узнает, как она с молоком обошлась. С его точки зрения, это бесхозяйственность."

Я решил промолчать. И вдруг мужчина смягчился. Женщина, заметив, что он смягчился, подняла глаза. Они посмотрели друг на друга и все друг другу простили.

-Вы не обижайтесь на Николая, это мужа моего так зовут! Он иногда ничего не может взять в толк, а потом очень страдает. Правда, Коля?

-Да, - пристыженно пробасил Николай, - я человек иногда очень эмоционально реагирующий, но в другое время со мной и поговорить можно. Все-таки мы простые люди, нас надо понять. Вас, насколько я понимаю, Егорием зовут? Нам о вас Иосиф очень много хорошего рассказывал на собрании. Говорит: "если бы вы этого человека хотя бы мельком увидали, никогда ни с кем не спутали бы, и детям своим о нем впоследствии всю правду передали бы, чтобы и они, в свою очередь, передали своим детям, то есть вашим внукам; о простых людях Егорий заботу немалую иметь быть желает и продумывает различные методы, например, о курении метод неплохой высказал давеча." Так вот нам Иосиф и сказал. Правильно я говорю, Светлана?

Светлана несколько раз кивнула.

-Вот видите, Егорий, сами теперь, что не со зла я вам на дверь указал, а по-незнанию. - Заключил Николай.

-Мы этой дверью редко пользуемся, - добавила Светлана, - и не знаем, что за ней такое. Вот вы говорите - что?

-Я говорю - башня. - Сказал я.

-А мы вам охотно верим! Но сами никогда эту дверь не открывали, потому как в каждом доме такая дверь имеется, и называют ее заветной дверью.

-Иногда лазом называют. - С придыханием вставил Николай. Женщина продолжала, не замечая этой реплики.

-Нам каждый год муниципальный циркуляр по домам разносят - почтальоны местные - и сказано в циркуляре, дверь не трожьте, держитесь подле нее, но не трожьте, чтобы беды с вами не случилось.

Тут я подумал, что, вероятно, дверь представляет из себя средство экстренной эвакуации, задуманное Афанасием Никаноровичем на случай войны или бедствия.

Светлана кивнула.

-Да, у нас иногда штормит очень, даже крыши срывает. Бывает, целые деревни под корень сносит, а двери остаются. Афанасий Никанорович велит их не трогать, но заново дома отстраивать таким образом, чтобы двери оказались вровень со стенами.

-А если, - встревожился я, - если ребенок, разыгравшись, дверь случайно откроет?

-Такие случаи были. - Подавленно признался Николай. - В нашей семье трое ребятишек туда ушли и больше мы их не видели. Приходится новых производить, взамен тем, которые ушли в дверь.

-Да как-же вы им позволили?!

-Не наша вина! - Со слезами сказала женщина. - Мы в уезд за провиантом поехали, а детей заперли. Они несмышленые, дверь начали ломать, да не ту, гвозди в замочную скважину запихивать, ну и открыли, а соображать-то по-возрасту им еще рановато, что к чему, вот и сгинули. Потом Иосифа пришлось по-телефону вызывать. С ним электрик из жилконторы пришел, они вдвоем кое-как дверь заперли, и с тех пор, слава Богу, все спокойно.

"Я стал невольным нарушителем спокойствия!" - Ужаснулся я и почувствовал, что на лбу выступает холодный пот.

-Нет, вы у нас желанный гость в доме, если быть пришедши! - Воскликнул Николай. - Очень хорошо, что к нам зашли, а не к соседям, у них хуже! В нашем доме, как видите, царит порядок и все прибрано, а у соседей грязно. Сей-час Светлана вас молочком парным угостит!

С этими словами он кивнул женщине, а та в ужасе взглянула на меня. Чтобы предотвратить катастрофу, я замахал руками.

-Что вы, Николай! Сей-час мы у костра завтракать собираемся на свежем воздухе! Если молоко перебьет аппетит, я этого себе никогда не прощу!

-Ах! Я не подумал об этом! - Николай прикусил губу.

-Но в другой раз обязательно отобедаю с вами за одним столом. Теперь, вы уж не обессудьте, мне пора. Досвидания.

Сказав так, я направился к дверям.

Из щели беззвучно выползла лапа ветра, несшего нам в подарок с просеки запах горячей травы, и двери осторожно закрылись, когда до них оставалось два, самое большее два с половиной шага. Послышался щелчок.

-А двери закрылись. - Вырвалось у меня. Не в силах поверить в случившееся и еще не осознавая всей глубины трагедии, я стоял перед дверью и не решался вздохнуть.

-Почему бы вам их не открыть? - Спокойно осведомилась женщина.

-Перед тем как войти, я оставил ключ в башне, прислонив к стене. Мне казалось, что вы неправильно оцените мои намерения, если я войду с ключом. - Машинально объяснил я и услышал тяжкий вздох женщины. Она поняла, в какую беду попал Егорий из-за своей нечеловеческой доброты. Он не смог пройти мимо женщины, посыпающей себе голову пеплом и стенающей у разбитого кувшина, за что был наказан.

Узнав, о чем она думает, я поспешил уточнить:

-Не я пришел к вам, но дверь привела меня в ваш дом, совершенно случайно! Любопытсво мое было тому виной!

-Да, Светлана, - обратился к своей женщине Николай, - незаслуженно ты гостю приписываешь то, что думаешь сама.

-Это в настоящий момент не столь важно. - Опомнившись, заметил я. - Куда как сильнее меня волнует проблема запертой двери.

-Ох, Егорий, теперь вы уж не откроете ее. В лучшем случае, придется мастеров из жилконторы вызывать, в худшем, махнуть рукой и смириться.

-Но меня ждут на просеке! - Раздраженно объяснил я, на что в ответ все улыбнулись.

-Разве просека о том знает? - Загадочно улыбнулся Николай.

-Ну о чем ты, Николай, - с улыбкой пристыдила его женщина, - о чем говоришь?! Тебе лишь бы приукрасить действительность и внести элемент таинственности! На самом-то деле, Егорий, - она обратилась ко мне, - ничего страшного не произошло. Сей-час Иосиф приедет, вас заберет и в два счета на просеку обратно возвратит. У него, как вы, наверное, уже знаете, автобус имеется.

-Я пойду позвоню, чтобы Иосиф выезжал. - Бросил Николай и деловито выбежал из горницы. Стало слышно, как в соседней комнате крутят ручку телефона.

-Присядьте пока. - Предложила Светлана. - Ведь намаялись в дороге! Или, если в доме не хотите, можете на крыльцо выйти, на двор поглядеть. На дворе у нас не очень благоустроенно, но все-таки воздух не такой спертый, как здесь.

Я сказал, что предпочитаю свежий воздух и направился к выходу. Женщина вызвалась проводить меня. И проводила до самого крыльца.

 

24 Она смеялась на солнце

В коридоре было темно, на крыльце светло, женщина звонко рассмеялась, зажмурившись на солнце.

-Осторожно, не сорвитесь с крыльца, оно высокое и все еще на подпорках. Строились мы недавно заново после пожара, так что не удивляйтесь, если что-нибудь не так! - Прокричал Николай через форточку. Светлана перестала смеяться и проникновенно кивнула, показывая, что Николай не лжет, но говорит правду, а потом опять рассмеялась, скромно прижала руки к груди, беспечно зажмурилась и больше уже не менялась вплоть до прибытия Йозефа.

Залитый солнцем двор был пуст, посредине его стоял кол, а на нем колесо. С колеса свешивались разноцветные ленты. Их трепало ветром. Подле кола земля была вытоптана.

-Это наше Майское Дерево! - Прокричал через форточку Николай, заметив, что я с интересом разглядываю кол. - Как весенний месяц май наступает и солнце начинает припекать, мы всем селом у Дерева собираемся и наряжаем его, а потом дети вокруг пляшут, взявшись за руки. Позже, когда дети ложатся спать, приходят девушки и водят хороводы, а кто-нибудь из мужиков стоит рядом и ногой отбивает такт. Девушки поют. Костер чуть поодаль весело трещит, благодать! Жаль, что вы не в мае к нам пожаловали, а то сами убедились бы в том, как весело мы, простые люди, умеем веселиться, если только захотим! А еще бывает, что жертву какую-нибудь приносим Дереву.

Он внезапно замолчал, а спустя несколько секунд в коридоре раздался грохот. Николай вышел на крыльцо.

-Вы слышали грохот, Егорий! Не пугайтесь, это я все уронил, что у нас в коридоре было сложено по-случаю ремонта! Потом Светлана приберет, когда вы уедете.

Я посмотрел на женщину и спросил, Николая, что с ней, почему она не реагирует, но только жмурится и смеется.

-Не обращайте внимания, это с ней часто происходит, когда у нас кто-нибудь в гостях. По-характеру Света очень добрая и ей хочется, чтобы вокруг все лучилось от улыбок, вот и смеется, а жмурится оттого, что в душе - сущий ребенок.

После объяснения у меня с души упал камень, я перестал испытывать беспокойство за женщину и попросил Николая рассказать, каким образом кол с колесом приобрел у местных жителей статус Дерева.

-О! Егорий! Это долгая история! Раньше у нас деревьев вообще не было, но повсюду была вода. Потом, когда вода ушла в землю, деревья выросли не сразу, этот процесс мог занять долгие годы, и потому старики решили учредить праздник Майского Дерева, а чтобы танцевать не на голом месте под открытым небом, велели зарыть в землю столб, украсить его цветами и вокруг этого столба собираться один раз в году. Многие поначалу отнеслись скептически, но потом Иван Иваныч прошел по всем деревням босиком и повелел подчиниться старикам.

-А Иван Иваныча в народе хорошо знают?

-Знают и любят! Он всех отпустит, когда сочтет нужным, а как-же такого человека не любить?! Сами подумайте!

-Но, я думаю, того, кто его не любит, он тоже отпустит... - Предположил я, и тут-же осекся, поняв, какую глупость сморозил, хотя мог бы и подумать.

-Не кручиньтесь, глупость вы сморозили или нет, это не важно. Важно, что в душе вы думаете правильно и не допускаете ошибок. Как вам известно, Иван Иваныч не отпускает тех, кто его не знает, во-первых, а во-вторых, тех, кто его не любит. Если бы это было не так, то лучше бы ничего не было, а была бы с самого начала и до конца пустыня.

Последние слова Николай произнес с такой болью, надрывом в голосе, что мне сделалось не по себе. Я решил отвлечь его от страшных мыслей и спросил, зачем на Дереве колесо.

-Колесо?! - Он на миг задумался. - Как-же без него?! Оно для нашего Дерева - как крона, а без кроны любое дерево быстро высыхает и его срубают. Кроме того, когда жертву приносим в разгар праздника, на колесе ее и вешаем, так что не подумайте, будто оно только для красоты прибито. Конечно, настоящее дерево для жертв подошло бы лучше, и настоящие у нас теперь тоже имеются, однако старых обычаев никто не отменял. Колесо уже довольно ветхое, и обходиться с ним приходится с умом. Раньше бывало так, что жертву повесишь и висит она спокойно до следующего года, а теперь нужно по периметру распределять, поэтому мы не одну жертву, но несколько подвешиваем.

-В жертву дети идут?

-А то кто-же?! Хотя постойте-ка... - Николай наморщил лоб, что-то припоминая. - Нет, не только дети. Старушек тоже вешаем, если они сухенькие и весят мало, а крупных старух стараемся не вешать.

-Чтобы колесо не сломалось! - Догадался я.

-Точно!

-Но куда попадают останки после того, как их снимут, я имею ввиду, чтобы освободить место для следующих жертв?

-О, они не пропадают зря, вы не подумайте! У нас мастера имеются, они из кости украшения вырезают или игрушки для детворы, а вы небось думали, что останки куда-нибудь просто складывают, где о них никто не заботится? Нет!

-Постойте, Николай, а где-же сей-час жертвы?! Почему место на столбе пустует?

Николай побледнел.

-Вы не поверите, Егорий, все это похоже на выдумку или дурной сон, но останки были выкрадены два дня назад и с тех пор мы ничего не знаем об их судьбе.

Я был поражен этими словами. До того, как они были произнесены, мне казалось, что во владениях Иван Иваныча вообще не имеет места такое явление как воровство, но все держится на взаимодоверии между простыми людьми.

-В том-то и дело. - Согласился Николай. - До этого случая все у нас держалось на доверии и жили мы припеваючи, но теперь никто не знает, что будет дальше.

Сказав так, он облокотился на перила и замолчал, сумрачно глядя на оскверненное Дерево. Женщина по-прежнему смеялась.

Но смеялась она все тише и тише, и наконец стала смеяться беззвучно. В воздухе разлилась истома, это значит, день обещал быть жарким, одним из тех дней, которые принято называть августовскими. Белые тучи проплывали над темными садами, над пряными полями, не касаясь солнца. Трещали кузнечики, звенели крыльями, бешенно перепрыгивали с камня на камень ящерицы, оставляя хвосты неприятелю. Вездесуще гудели мухи. Пчелы ударялись фасетками о стекло.

Под крыльцом что-то тихо заскреблось. "Мыши." - Сказал я себе и покачал головой.

-Нет, это не мыши. - Поспешил заверить меня Николай, не на шутку обеспокоенный той поспешностью, с которой я пришел к ложному умозаключению.

-Но кто-же тогда, если не мыши? - Усмехнулся я.

-Как кто?! - Вскинул брови Николай. - Кроты вестимо!

-Зачем вы говорите о кротах? Они давно вымерли, вернее, были начисто истреблены браконьерами. Следовательно, находиться под крыльцом и производить там, в темной норе, свои манипуляции ни в коем случае не могут.

-Это наверняка Афанасий Никанорович вам сказал, что они вымерли.

-Разве это не соответствует действительности?

Николай пожал плечами и объяснил, что, с одной стороны, конечно, да, а с другой - кроты вымерли еще не окончательно. Афанасий Никанорович прекрасно осведомлен о наличии кротов на некоторых девственных участках родного края, однако в разговоре со мной прибег к обобщению, дабы не усложнять ситуацию, которая, по сути дела, очень проста.

-Ага! - Воскликнул я, предполагая поймать собеседника на слове. - Вы утверждаете, что участок под крыльцом, на котором мы, по обоюдному согласию, в настоящий момент пребываем, - девственный?

-А какой-же еще? На него еще не ступала нога человека, и не ступит до тех пор, пока я здесь, в этом доме, исполняю обязанности хозяина.

-Неужели и строители не ступали?

-Это покажется вам неправдоподобным, и тем не менее, не ступали. Обходили стороной, сторонясь пуще огня! Я ведь им строго настрого запретил наступать, а они люди простые, впрочем, как и я сам, а между нами, простыми людьми, не может быть ничего похожего на непонимание. Сказано не наступать, никто и не наступает.

По интонации, с которой он произнес последние слова, я заключил, что ему известно гораздо больше и, скорее всего, недомолвки призваны помочь мне самостоятельно постичь то, о чем он недоговаривает, но не скрыть правду. Говоря о невозможности непонимания, Николай имел в виду обратное и хотел сказать, что втоптать ногой в землю девственный участок, невзирая на запрещение, способен только разумный человек, умеющий самостоятельно определять границы своих возможностей и соотносить их с границами вероятного извне. Но где взять такого человека? Покажите мне его!

"Бог, - поразила догадка, - лишает человека разума, чтобы впоследствие наказать. Где существует разум, там нет места каре..."

-Скажите по-совести, Николай, так-ли опасны кроты? Зарегестрированы-ли случаи, когда они набрасывались на людей первыми, или это тоже является обобщением, сделанным Афанасием Никаноровичем сугубой ясности ради?

Прежде чем ответить, Николай долго раздумывал и, казалось, колебался. Он не хотел раскрывать всех карт, но, в то-же самое время, обманывать гостя было никчему, ведь рано или поздно тот сам обо всем догадается.

-Дело в том, что они набрасываются на людей, преимущественно, в воде. - Задумчиво сказал Николай. - А я к воде не имею никакого отношения. Вот бы вам Лизавету спросить, она наверняка ответ знает, да где ее сей-час найдешь? Плавает в свое удовольствие и забот не ведает. С одной стороны, ее можно понять: ведь на суше испытывает неуверенность, тогда как в воде совсем наоборот. С другой стороны, нам обидно: мы ходим вокруг да около, а в воду не решаемся войти, словно кошки, хотя являемся людьми и имеем на реку такое-же право, как все остальные.

Я согласился с этим, однако принялся доказывать Николаю его неправоту в вопросе о Лизавете. Девушка не специально выбрала себе такую необычную среду, но была вынуждена к этому обстоятельствами, причем, Иван Иваныч, насколько мне известно, не выступал против.

-Да вы же не понимаете, - он схватился за голову, - самого главного, а именно: кроты только потому и завелись в реке, что она богата живностью, а если бы не было Лизы, то не было бы и кротов. Они ведь, в-основном, за ней охотятся. Раньше еще за Жанной, сестрой Афанасия Никаноровича охотились, когда она купаться ходила, но потом с ней произошло несчастье, о чем вам уже, наверное, рассказали, а после этого уже не до купания сделалось. Бедная девушка стесняется снимать одежду, настолько обезобразила ее болезнь. Поначалу просто ходила к речке: посмотрит на то, как весело Лиза в воде пируэты выделывает, и на душе светлее становится, но потом бросила это занятие, перестала к речке ходить и теперь целые дни проводит в своей спальне. Закутается, и не поймешь - девушка или старуха.

-Поговаривают, ей не было двенадцати, когда беда нагрянула.

-Вот-вот! А теперь - не поймешь: тридцать или все сто!

-Непростая штука - наша жизнь. - Сказал я. Николай тяжело вздохнул.

-Да уж, сложнее некуда! Вы на супругу мою Светлану взгляните: раньше была здоровая женщина, не чуждая всем женским слабостям, а теперь все чаще застынет на одном месте и смеется. И как знать, только-ли в ее ребячливом характере дело?! Как неживая стоит, мне делается страшно, Егорий!

Я украдкой взглянул на Светлану. Она стояла в точности так, как описал Николай, то есть - как неживая. Но мне не сделалось страшно. Во-первых, я уже где-то видел эту восковую маску с ледяными глазами. Во-вторых, я понимал, что она рано или поздно оттает, и тогда заживут они с Николаем, как встарь, дружно и плодовито, и будет это длиться вечно, если Иван Иваныч не догадается отпустить с миром - всех - домой.

-А мне все-таки страшно, - упорстовал Николай, - страшно, - и в голосе его промелькнуло сомнение, - не за себя, нет, не подумайте, я в жизни так много повидал, что теперь сердце мое очерствело и не реагирует на раздражители. Мне до боли страшно и обидно за Светлану! Что, спрашиваю я себя, произойдет, если однажды она так и останется стоять - ледяная и не оттает?! Что за бездонная прорва страданий ожидает кроткую женщину! Заслужила-ли она их? Ответьте мне!

Я решил не отвечать. Вопрос был задан из провокативных соображений, и я знал о том. Николай тоже знал, но никак не мог выразить это свое знание. Ему было больно и смешно, но он ничего не мог с собой поделать. Стоял и рыдал, бедняга, над куском льда, на глазах таял, терял обличье, ласкаемый солнцем. Никто не пришел, чтобы отпустить его в этот душераздирающий миг - из мгновенья ока на волю.

Белое лицо, как маска, смеялась на солнце. Свои пальцы я обжег о золотые глаза, когда хотел посмотреть поближе, как они устроены, разобраться...

 

Глава 25

На лужайке звенело. Николай молчал, сумрачно глядя прямо перед собой, но в позе и выражении лица женщины наметились изменения. К ней снова возвращались жизнь и живость. Она теперь не содрогалась от смеха и была недвижима. Брови взметнулись вверх. В то-же миг послышался надрывный гул двигателя.

-Автобус. - Печально сообщил Николай и, кивнув на изменившуюся Светлану, добавил: - Она первая узнала о его приближении.

-Но как? - Изумился я.

-Вы, наверное заметили, что во время нашего разговора Светлана словно бы отсутствовала? Отсюда несложно заключить, что она присутствовала в каком-то другом месте, находящемся в стороне, а со стороны всегда бывает лучше видно или, по-крайней мере, слышно. Вот она и услышала.

-А может она услышать или увидеть то, что происходит в данный момент на просеке? Я спрашиваю не потому, что хочу лишний раз испытать способности вашей женщины, но потому, что предмет вопроса мне очень близок, можно сказать, затрагивает непосредственно, и от ответа зависит очень многое, в частности, если я узнаю, что на просеке ничего особенного не происходит, то буду чувствовать себя спокойнее.

-Зачем-же вы у меня спрашиваете? - Усмехнулся Николай. - Обратитесь к Светлане!

Я хотел было возразить, сославшись на то, что она все еще не может нас слышать, но, взглянув на женщину, решил не возражать, поскольку она внимательно прислушивалась к нашему спору, переводя взгляд с меня на Николая и обратно, всем видом выражая готовность принять в нем участие, если потребуется, рассудить или внести ясность в тот или иной спорный момент.

-Нет, - с улыбкой сказала Светлана и помотала головой, - нет и еще раз нет, Егорий, ничего не скажу!

-Это она не от вредности характера, просто ничего не помнит! - Поспешил объяснить Николай. Я понимающе развел руками, но глаза Светланы вдруг сузились, а в голосе прозвучало искреннее негодование.

-Николай, зачем ты перебиваешь меня? Неужели думаешь, что требуется твоя помощь?! Со свойственной поспешностью ты готов исказить факты, опираясь на чистые эмоции, не имеющие под собой почвы. У Егория может появиться чувство досады: мол, какая-же польза в измененном, расширенном до пределов, описываемых числом Ноль, сознании, если впоследствии все забывается?! Конечно, нет никакой пользы!

-Что вы, Светлана! Я действительно испытал чувство досады, но вы не должны принимать его на свой счет. - Я попытался успокоить женщину, но она оставалась взвинченной и метала в сторону мужа молнии, которые нельзя увидеть. Тот сник и вся его фигура символизировала раскаяние.

Убедившись в том, что Николай окончательно сломлен, Светлана с прежней невозмутимой улыбкой повернулась ко мне.

-Мне будет, - сказала она, - нетрудно рассказать обо всем и с завидной точностью передать вам основные детали увиденного мною только что на просеке. Наблюдая за приближением Йозефа, пристально следя за ним, я была поглощена этим всецело, однако столь-же всецело, то есть всем существом я пребывала вместе с Афанасием Никаноровичем, и в этом нет ничего удивительного, хотя на чей-нибудь взгляд есть. Николай, например, никогда не мог постичь меня и понять, каким образом я нахожусь повсюду одновременно, не разделяясь на части, и это несмотря на то, что он - человек далеко не глупый и сам не чужд колдовству, которое в его случае существует самобытно и не подчинено сознательному центру, то есть разуму. Нередко чудеса, совершаемые моим мужем, он сам-же и воспринимает как совпадения или, что еще хуже, нежданные милости со стороны так называемой судьбы. В случаях, если все указывает на сверхъестественное происхождение чудес, он забивается под одеяло, откуда извлечь его подчас столь трудно, что я вынуждена звать на помощь соседей.

-Не может быть!

-Один раз, - продолжала она, мельком взглянув на меня, - я испытала за Николая серьезное беспокойство: он лежал и лежал, шли дни, но он не проявлял признаков наличия воли. Был вызван врач, но и он ничем не смог помочь моему несчастному мужу. Только кошка, вы не поверите, черная кошка спасла его. Еще котенком я подобрала ту кошку у мусоропровода на лестничной клетке, а она выросла и на всю жизнь сохранила чувство привязанности к людям. Поэтому Николай сей-час с нами, а могло бы и не быть, понимаете?

У меня не нашлось слов, чтобы выразить восхищение поступком кошки, а также поступком Светланы, не оставившей кошку в беде, поэтому я развел руками, чем выразил немое восхищение, в большинстве ситуаций действующее весьма эффективно. Светлана, в свою очередь, тоже развела руками, для равновесия откинувшись назад.

"Что это? - Встревожился я. - Неужели она сей-час завалится на спину и оцепенеет, как Жанна на лестнице?! Или она просто передразнивает меня, разводя руками?!" - Но, подумав так, я тут-же укорил себя за поспешные умозаключения. Конечно, Светлана не могла меня передразнивать. Зачем ей это? Да и застывать, подобно Жанне, с ее стороны было бы далеко не наилучшим решением.

Выяснить, что-же побудило женщину совершить этот сомнительный жест, мне так и не пришлось, потому что моторы взвыли у ворот и все стихло. Раздался треск сучьев.

-Скорее! - Оживленно воскликнул Николай. - Поспешим выйти со двора, чтобы не опоздать на автобус! Ждать нас не будут! У водителей так принято: с одной стороны, неизбежность профессионального уважения к пассажиру, с другой - превыше всего порядок!

-Да, Егорий, - подтвердила Светлана, - уедут без нас, все-таки расписание у них, пойдемте.

-А вы разве тоже поедете? - В замешательстве спросил я.

-А как-же?! Если уж взялись за дело, то доведем до конца, и спать спокойно не сможем в нашей уютной семейной спаленке, пока не убедимся в том, что вы благополучно доехали, а пока не убедимся, все нам будет не в радость, а в тягость! Правильно я говорю, Светлана?

-Да, Николай, ты говоришь правильно! Я обеими руками подписываюсь под всем тем, что ты сказал, а лучше сказать не смог бы никто! - Глаза Светланы излучали любовь, она радостно побледнела, повернувшись ко мне. - Он иногда умеет так ясно выражать свои мысли, просто прелесть! - И прижала руки к груди.

Все это показалось мне странным, но мгновением позже тревога забылась, ушла в землю, мы оказались подле ворот и Николай, повозившись с кодовым замком, распахнул их. Автобус желтел в кустах, его коричневые окна интриговали нас, как ничто другое.

Йозеф приветливо кивнул, узнав меня, но одновременно с этим в его взгляде читалось недоумение. Я подумал, что для кучера мой визит к простым людям, просто так, без предупреждения, должен был казаться чем-то из ряда вон выходящим. Сам он, будучи на службе у Афанасия Никаноровича, не мог позволить себе общаться с рядовыми крестьянами, пусть даже интеллектуального склада, такими как Светлана и Николай, без доли обоюдного недоверия, вполне объяснимого и даже естественного, поэтому фигурировал в деревнях как Иосиф, в каком качестве и был почитаем.

Я тоже кивнул Йозефу приветливо, а вслед за тем жестами дал понять, что не прочь немного прокатиться и потому вышел к автобусу. Йозеф на мгновение задумался, а потом кивком головы пригласил меня занять место в салоне.

Несмотря на ранний час, автобус был полон. Были здесь и старушки с небольшими полиэтиленовыми мешками через плечо, и мужики, запоздавшие на сенокос. Они все еще потирали глаза и выглядели устало. Помимо мужиков и старух, были крестьянские девушки в нарядных платьях и платках. Заметив, что в салон вошли посторонние, девушки опустили глаза и долго не решались их поднимать.

На одном из первых сидений я, к своей радости, увидел Афанасия Никаноровича и его сестру Жанну. Денщик махнул рукой, показывая, что они тоже решили прокатиться и уже заняли место. Я опустился на свободное через проход от него сидение, а Николай со Светланой скромно проследовали в хвостовую часть, после чего я их больше никогда не видел.

-Доброе утро, Егорий! - С воодушевлением приветствовал меня Афанасий Никанорович. Я протянул руку. Он пожал ее. После этого я убрал руку, а денщик убрал свою, чтобы не создавать помех для свободного перемещения пассажиров, которых делалось все больше. Стоял непринужденный человеческий гул. Слышались смешки и обрывки восклицаний.

-Доброе утро, Афанасий! Как Жанна? Надеюсь, утром ей не стало хуже?

-Нет, что вы, утром ей поначалу немножко взгрустнулось, но все обошлось. Нам удалось предотвратить худшее! Тьфу, тьфу! Тьфу!

С этими словами он сделал вид, будто плюет назад за левое плечо, однако я хорошо понимал, что на самом деле не плюет, ведь такой образованный человек, как Афанасий Никанорович, никогда не позволит себе плеваться в автобусе.

-Значит, - помедлив, произнес я, - решили все-таки воспользоваться услугами автотранспорта?

-А что делать?! - Денщик в комическом ужасе схватился за голову. - Что прикажете делать?! Жанна с ног валится, да и у меня вот уже два дня печенка болит, я ходить помногу не могу. Павел мне таблетки выписал, я их утром понемногу принимаю, вот и сегодня принял, вроде полегчало, но потом опять прихватило, и если так пойдет дальше, то к двенадцати я превращусь в настоящую развалину! А нам в пол-первого у Трансформатора надо очутиться во что бы то ни стало, и на нездоровье никаких поправок быть не может, я бы даже сказал, их вовсе не должно быть! Вдумайтесь! Вы только вдумайтесь, Егорий, в то, что я только что вам сказал, и вы поймете, почему нам пришлось отказаться от задуманной пешей прогулки!

-Да, я это очень хорошо понимаю. - Вдумчиво сообщил я.

-Хорошо, что понимаете! Так и надо, а тянуть резину не надо. Если что-то представляется нам простым и понятным, то никчему утверждать, что оно не поддается пониманию. Ваша позиция в этом вопросе и раньше восхищала меня, а теперь попросту восторгает, потому как я вижу, что вы на ней стоите обеими ногами!

Я поблагодарил денщика за эти слова, показавшиеся мне лестными, но он вдруг нахмурился.

-За что-же вы меня благодарите, если я вас должен благодарить?! Ведь вы меня восхитили вашей позицией, а не я вас. Впрочем, сей-час это не важно.

Он усилием воли заставил себя улыбнуться и снова обрел равновесие, едва не утерянное по моей вине. Я поспешил разочаровать его.

-Нет, Афанасий, если вы думаете, что меня не восхищает ваша позиция, то будете разочарованы, потому что говорю, как на духу: она меня восхищает.

В моем голосе чувствовалось колебание, и денщик уловил его, однако, справедливо рассудив, что оно обусловлено не неуверенностью в формальной правоте, а чем-то куда как более существенным, не стал продолжать разговор в этом русле, но вместо этого коротким движенем головы указал на дом, который я только что покинул. Дом был хорошо виден с этого склона. Автобус петлял по дороге, повторяя все ее изгибы.

Дом примостился, как кусочек сыра в зеленом салате, желтым кубиком в оазисе почти у самой вершины.

-Очень, - сказал денщик, - хорошо, что вы чуть свет поднялись и сразу в село. С нашими людьми есть о чем поговорить. Я, честно скажу, боялся, что вы до полудня в постели валяться захотите, но в одиннадцать я бы вас в любом случае разбудил, а то и раньше. С самого рассвета ходил подле ваших дверей, как зачарованный, думаю: если их сей-час разбудить, будут злые и невыспавшиеся, хорошего мало, но если не разбудить, произойдет опоздание и Иван Иваныч серчать будет, а все шишки, как водится - на меня! Слава Богу, Анастасья Петровна утром белье развешивала для просушки на солнечном месте и видела, как вы с балкона по лесенке быстро спустились и прямо в лес. Она мне и говорит: "что это вы, Афанасий Никанорович, беспокоитесь так, ушел ведь ваш гость спозаранку, в село направился, видать, имеют они тягу к нам, простым людям!" Как молвила она эти слова, у меня одной заботой меньше сделалось и все оставшееся время я смог провести с Жанной, которой немного нездоровилось, что по утрам свойственно. Сестрица у меня, в-общем, здоровая, но недавно один случай с ней произошел, я вам когда-нибудь расскажу подробнее, если время будет, так с того случая она и страдает головными болями, слабостью. Тут еще беда приключилась с дверью: закрыла она ее перед сном, а куда ключик спрятала, вспомнить не может! Я - и туда, и сюда, запасного ключа нет. Пришлось мастеров вызывать, а телефонная связь у нас в сельской местности, сами знаете, нестабильная, ну все утро и прошло в хлопотах. Вам бы это было неинтересно, значит, правильно сделали, что ушли, никого не предупредив, хотя в следующий раз старайтесь предупреждать!

Я пообещал предупреждать и Афанасий Никанорович расплылся в улыбке. Он не мог найти слов и я начал испытывать беспокойство за его состояние, но в этот момент автобус подбросило на выбоине, раздался многоголосый женский визг, нас понесло, накренило, ударило о землю, и все стихло.

-Ну вот, с рельс сошли! - Заговорщицки шепнул мне Афанасий Никанорович, повисший на ремнях безопасности вниз головой. Я в этом отношении устроился куда как выгоднее, поскольку во время толчка успел упереться коленями в спинку сиденья и не вылетел в проход, как многие из пассажиров.

-Позвольте, с каких еще рельс? - Осведомился я в тон ему.

-Ой, да это я образно! Приговорка у меня такая, вы уж отнеситесь с пониманием, у всех имеются причуды, кто про что, а я привык про рельсы.

Пока мы обменивались репликами, Йозеф вышел из автобуса и теперь помогал сойти на землю раненным женщинам, а также старикам. Те сжали губы и качали головой, потому что с самого начала знали, к чему дело идет, и предупреждали, но их никто не слушал.

-Пора и нам выбираться! - Задумчиво сказал денщик. Я спросил, не могу-ли я чем-нибудь ему помочь, на что он ответил не сразу. Тень пробежала по его лицу.

-Ваши аллегорические слова, Егорий, отрезвили меня, - подавленно пробормотал он, - вы поставили вопрос о помощи и это оказалось холодным душем. Я стал слишком часто бросать слова на ветер, словно они - бумажки, а между тем, должен был сам догадаться обо всем и не приставать к вам.

-Нет, пожалуйста, приставайте, я воспринимаю это как признание заслуг. - Поспешил объяснить я, думая, что Афанасию Никаноровичу сделалось не по себе из-за того, что он поставил меня перед необходимостью оказывать помощь ближнему, к чему высшей необходимости не бывает, а есть только человеческий предрассудок, но денщик замахал руками, насколько позволяло стесненное положение.

-Вы неверно расценили мои взволнованные и печальные слова! Если бы я поставил вас перед какой-нибудь необходимостью, то убиваться не стал бы, а стерпел и попытался поскорее забыть. Делов все в том, что ошибка закралась гораздо глубже! Я сказал "выбираться из автобуса", но зачем нам из него выбираться?! Он же не опрокинулся, а лишь сошел с рельс, сей-час Йозеф все стабилизирует и поедем дальше! Покидать корабль - удел крыс и трясущихся старух!

С этими словами он повис на ремнях и больше уже не реагировал ни на что.

Поразмыслив, я понял, что денщик прав, и тоже устроился таким образом, чтобы ни на что не реагировать. За окном на лужайке истошно выла крестьянская девушка, у которой в момент удара или сразу после него вытек глаз. Кому она теперь будет нужна? Кто пригласит ее? Кого она накормит с рук свежей болотной морошкой, собранной утром ранним?!

Она крутилась, обхватив руками голову, думая скрыть от людей свои шрамы. Йозеф кричал. Вокруг девушки уже начинала собираться толпа.

Но мы ни на что больше не реагировали.

Крики сливались в одну монотонную струю, она ползла, натягивалась и звенела, как струна. Одни и те-же слова повторялись снова и снова, и опять вырывались, чтобы повториться еще раз. Девушка взвывала, причитали старухи, а Йозеф жег папиросы и потихоньку овладевал ситуацией. Змея голосов плевалась и кашляла.

Я сомкнул глаза, но тотчас-же очнулся от толчка. Афанасий Никанорович уже успел освободиться из стеснявших его ремней и теперь освобождал Жанну, не подававшую признаков жизни. Освобождал он ее правой рукой, а левой толкал меня, давая понять, что время не стоит на месте.

-Егорий, - пробормотал он, - вот вы снова спать надумали! Разве можно так? Только с постели поднялись, и обратно? Нет, не пойдет!

Я попытался заверить его в обратном, но еще ничего не понимал спросонья и заверения даже самому показались маловразумительными. Делать нечего, пришлось плестись к выходу.

 

Глава 26

Николай о чем-то оживленно спорил с Йозефом. Заметив, что я вышел, они мгновенно замолчали и принялись глядеть по сторонам. У Йозефа во рту была толстая, почти до основания сожженная сигара, что удивило меня.

-Вот, с рельс сошли. - Угрюмо сообщил Йозеф, а Николай только развел руками. Я понимающе улыбнулся и сказал, что знаю немало людей, которые используют рельсы в качестве присказки, даже если речь идет о нерельсовых видах транспорта. Говоря об этом, я отчаянно жестикулировал, надеясь увидеть улыбку на лицах собеседников, но просчитался. Вместо того, чтобы по-простецки расхохотаться, они поглядели друг на друга и недоуменно пожали плечами.

-А где Светлана? - Поспешно осведомился я, стараясь сгладить неприятное впечатление.

-Светлана?! - Николай пристально посмотрел на меня. - А вы разве не знаете, что она сошла на предыдущей остановке?

-Нет, кажется, я не обратил внимания... Понимаете, есть у меня такая привычка, ее можно охарактеризовать как дурную, никогда не брать в расчет пассажиров, находящихся со мной в одной лодке. Я предпочитаю следить за тем, что происходит снаружи, и все подмечать.

Николай хотел резко возразить, но Йозеф жестом остановил его и сказал, что привычка на самом деле не вредная, а глубоко полезная и недооценивать важность ее наличия у меня никто не в праве.

Сказав так, Йозеф неожиданно рассмеялся и, покачиваясь, побрел в сторону девушки, которая уже перестала причитать, так как обессилила. Ее тельце в белом сарафане покоилось на траве, куда его заботливо оттащили вскоре после аварии.

-Сей-час будет исцелять. - Шепотом сообщил Николай, пристально следивший за Йозефом.

-Исцелять?! - Вырвалось у меня. - Но я думал...

-О! Вы неправильно поняли! Конечно-же, по-настоящему исцелившимся можно назвать только того человека, которого отпустил Иван Иваныч. Йозеф просто посидит рядом с девушкой, успокоит ее, если потребуется. У нас это принято называть исцелением.

-Что-то вроде исповеди. - Догадался я.

-Нет, что вы! Лучше! Внимательно следите за девушкой, и вы сами поймете, что я говорю правду.

Я последовал его совету и несколько минут хранил молчание, не спуская глаз с лежащей, однако с ней ничего не происходило, и я хотел было махнуть рукой, как вдруг глаза мертвой девушки синхронно открылись. Вытекший недавно глаз был на прежнем месте и сиял белизной.

-Вы удивлены? - Послышался голос Афанасия Никаноровича.

-Да, отчасти. Но поймите меня правильно, не самим фактом, а скорее обстоятельствами, сопутствовавшими исцелению как факту.

-Не путайте факт и действие!

-Конечно! Я только так выразился, а на самом деле не путаю!

-Ну и хорошо. А в поступке Йозефа ничего удивительно нет, правда, Николай?

Денщик резко повернулся к Николаю. Тот несколько раз кивнул.

-Вот я и говорю, ничего удивительного, - продолжал денщик, довольный реакцией, - нет в том, что Йозеф исцеляет раненых. Фокус в том, что он долгое время состоял слугой при Павле Денисовиче, повсюду сопровождал его - на рыбалку, например, или в лес или в наш уездный центр - а Павел Денисович все-таки врач, отличный специалист, равных ему найти будет очень сложно, поверьте, ну и научился Йозеф мало-помалу всем премудростям, перенял хитрости, словом, неплохо освоил эту науку.

-А воскрешать из мертвых он может? - Осведомился я.

-А как-же! - Подсказал Николай, но денщик бросил на него испепеляющий взгляд.

-Вот вы говорите из мертвых, Егорий. Хорошо, пусть так. Но скажите мне, зачем из них воскрешать? Их бы отпустить с грехом пополам - это дело! А воскрешать не только никчему, но и опасно. У нас третьего дня случай произошел: одна деревенская женщина померла, ребеночка после себя оставила; роженицей она была известной на всю округу; ребеночек пропал без вести, а женщину, вернее, ее труп потащили к гиблому месту, чтобы по тому, как подбросит, выяснить правду о ребеночке. Но по дороге леший крестьян попутал. Они возьми да с дуру и оживи ее! Представляете, прямо в лесу женщину из мертвых воскресили!

-Не может быть!

-Может, Егорий! Люди у нас зачастую темные встречаются и малообразованные.

-Но что с женщиной потом было, когда ее воскресили?

-С ума она сошла, что-же еще? Ведь не по правилам воскресили, а так, на скорую руку. Сошла с ума и убежала, а с тех пор ее никто не видел.

-Наверное, боязно теперь людям по вечерам из дома выходить?

-Что? Боязно? Почему?!

-Ну как-же? Все-таки - покойница живая может из темноты наброситься. Если с детьми кто-нибудь, то за детей должно быть боязно.

-Ах вот вы о чем! Об этом не извольте беспокоиться. Я-же сказал, она сошла с ума, а сумасшедших у нас любят и делятся с ними пищей. Так что не о боязни или страхе следует говорить, но о глубочайшем почтении и любви.

-Я именно в таком контексте и спрашивал! - Воскликнул я, осознав, как превратно истолковал Афанасий Никанорович мой вопрос. - Если все любят, то не боязно-ли выходить: ведь шанс отыскать покойную женщину ничтожно мал?

-Да уж, она где-нибудь в кустах сидит потихоньку и смеется, а люди только вокруг ходят. В кусты заглянуть никто не догадается. Такова человеческая натура: лучше за тридевятую гору в темный лес, чем в куст, произрастающий под окном.

-Я с вами полностью согласен, Афанасий Никанорович, то есть разделяю точку зрения на эту проблему. Действительно, многие люди пускаются в странствия, совершают паломничества в отдаленные регионы, тогда как искомый ими ключ, если это ключ и если он искомый, лежит на полочке, и все, что требуется от нас, - протянуть руку и взять его.

-Не забыть сдуть пыль. - Подсказал Николай.

В это время у дороги случилось оживление. Йозеф подговорил стариков и теперь они, дружно задыхаясь, пытались поднять автобус и поставить обратно на рельсы. Он выскальзывал из старческих рук и оказывался на земле, а на рельсы не становился. Йозеф бегал вокруг, координируя действия стариков, но они нарочно не слушались его и все делали по своему, в результате чего работа не спорилась.

Вокруг выстроились старушки и подбадривали своих стариков, в такт щелкая пальцами. Некоторые отбивали ритм ногой, чем столь увлеклись, что забыли обо всем, раскраснелись. Платки на старушках сбились, но они не замечали этого.

Девушки собрались в группу чуть поодаль, откуда с опаской поглядывали на Йозефа, деловито бегавшего вокруг автобуса и то и дело похлопывавшего кого-нибудь из стариков по плечу, призывая подналечь. Крестьянским девушкам Йозеф был известен как человек довольно крутого нрава, могущий, если понадобится, ударить по лицу кого угодно, включая так называемых женщин и детей.

Афанасий Никанорович с неодобрением поглядывал на Йозефа. Видимо, денщику не нравилось, что тот суетится, словно бы заискивая перед стариками.

-Йозеф, - сказал Николай, - на все руки мастер, но когда дело касается мелочей, теряется и способен совершать глупости. Вы только посмотрите, что он делает!

-Это ни в какие ворота не лезет! - Выпалил Афанасий Никанорович, до сих пор сдерживавший гнев.

-Разве есть возможность извлечь автобус из кювета, не прибегая к помощи стариков, которые сами вызвались? - Вежливо осведомился я.

-О! Что вы такое говорите?! Конечно, есть! Существует масса возможностей!

-Во-первых, Йозеф может сесть за руль и без труда...- начал было Николай, но Афанасий Никанорович в бешенстве опустил руку ему на плечо, призывая хранить молчание.

-Никаких во-первых и во-вторых! Поверьте мне, масса - неделима как целое, а будучи все-таки разделенной, очень, очень много проигрывает! Поставить машину обратно на рельсы - это раз плюнуть, и никчему создавать для этого стройную теорию, начинающуюся с "во-первых", заканчивающуюся остальными пунктами, которых могло бы и не быть!

С этими словами он оттолкнул старавшегося удержать его Николая и решительно двинулся к автобусу.

Завидев его, старики невольно отпрянули, замерли в неестественных позах, один за другим сняли шапки, чтобы прижать их к груди. Старухи моментально сориентировались в обстановке и, отбежав за автобус, стали следить за происходящим сквозь окна, для чего одни из них опустились на землю, а другие осторожно забрались на спины первым и прильнули к стеклу.

Йозеф сделал шаг навстречу с разведенными руками, словно пытаясь загородить автобус от Афанасия Никаноровича, но тот неуловимым движением проскользнул мимо, к восхищению крестьянских девушек. Они заулыбались и издали синхронный вздох, однако денщик оставался невозмутим.

Он подошел к автобусу, остановился на несколько секунд, словно примериваясь, а затем легко приподнял с краю и оттолкнул от себя. Автобус издал отчаянный вопль и мягко приземлился на рельсы.

-Видели, как он его?! Одним махом! - В полном восторге обратился ко мне Николай. Мне оставалось только кивнуть: да, видел, и поражен до глубины души.

-Вы, скорее всего, поражены увиденным, Егорий, - Весело начал издали Афанасий Никанорович. Он отряхивал пыль с рукавов и улыбался. - Да-да, поражены, я вижу это по вашим глазам! Между тем, все в порядке вещей!

-Но как вам удалось справиться с таким тяжелым заданием, от которого отказались даже старики?!

-Наверное, вы удивлены и не знаете, чем все это объяснить! - Он задорно подмигивал и продолжал, не обращая внимания на мой вопрос. - Думаете, вероятно, что всему виной моя феноменальная физическая сила?

Я замотал головой, отрицая подобную возможность. Физическую силу я ставлю на первое место в ряду иных, за неимением последних, однако воспринимать ее именно как силу, благодаря которой все движется, то есть причинную силу, не склонен, и не требуется никаких денщиков, чтобы мне это разъяснять.

-Вот и хорошо! А то могли подумать, что я физкультурой занимаюсь на досуге. Правда, водится за мной такой грешок. Бывает, что и с гирями.

-Но сила не в том. - Заключил я. Денщик жестом дал понять, что в данном вопросе я прав, но сам не догадываюсь, насколько.

-В другом сила! Правильно вы это сказали, видать, представление имеете. Если к физическим упражнениям андроида какого-нибудь с детства приучить, то он вам горы свернет, а они на месте останутся. Человеческий-же ребенок, в-особенности, который тишину любит и охотно берет ее себе в подчинение, сворачивает горы несколько иным способом, и не мне вам объяснять, каким именно.

По своему обыкновению, Афанасий Никанорович комментировал слова энергичными жестами, так что дополнительных объяснений действительно не понадобилось. Я живо представил себе картину сворачивания гор и скальных массивов. Мне и самому приходилось не раз производить данное действие, следовательно, мы говорили на одном языке.

Теперь, когда автобус стоял на рельсах, ничто не препятствовало возобновлению движения и Йозеф нетерпеливо поглядывал на часы, стараясь никак иначе не выдать свое состояние, что рассердило бы денщика и вошло в неразрешимое противоречие со здравым смыслом.

-Ну что, Егорий? - Хитро улыбнувшись, молвил Афанасий Никанорович. - Подышали свежим воздухом? А теперь пора обратно в автобус, ведь нас ждать не будут, вы на это ни в коем случае не рассчитывайте!

Автобус пронесся по-над полями, преодолел пространство долгих часов за мгновенье, бесшумно вонзился в лес, вошел в него, как в воду, и побежал по просеке. Глядя в окно, я узнавал запомнившиеся детали.

Вот еще дымится земля в том месте, где Афанасий Никанорович жег костер. Линия, проведенная им на земле, чернеет.

Проследив за моим взглядом, денщик нахмурился.

-Опять крестьяне костер в лесу жгли! - Сказал он. - Ничего святого для них нет, не для всех, конечно, но для большинства. Ведь ясно сказано: в летнее время никаких костров! Йозеф, например, даже курить бросает, потому что не хочет становиться причиной пожара. А крестьяне - костры жгут, вы подумайте!

-Но, может быть, они просто замерзли и пытались согреться? - Осторожно сказал Николай.

-Какое там, у них в крестьянских хижинах вечно двери нараспашку, сквозняк. Я сам проверял неоднократно, и каждый раз удивлялся, велел прикрывать двери, чтоб дома не выхолаживались, но разве крестьян убедишь в чем-нибудь?! Нет!

-А не могло так получиться, что кто-нибудь из них провалился в трясину и его пытались обсушить подле костра, для чего последний и был разожжен? - Предположил я. Афанасий Никанорович вдумчиво покачал головой и сжал губы.

-Как знать, - сказал он после раздумья, - как знать, Егорий, может быть, вы и правы, однако злодеяние от этого не делается менее чудовищным. Из-за одного человека, который по собственной неосторожности промочил ноги, жертвовать целым лесом? Удовольствие сомнительное, да и пользы самому человеку никакой! Ему бы в баньку - это дело! А дрожать у костра, чувствуя на себе вину за возможные последствия, - это ни здоровья не прибавит, ни обсушит, и вообще никчему!

-Но крестьянские девушки! - Воскликнул Николай. - Они целый день на ногах! Имеют право посидеть у костра!

-Ну, если так, то конечно. Я и слова не говорю. - Сухо ответил денщик. По его лицу можно было догадаться, что он не одобряет слов Николая, пытающегося все списать на крестьянских девушек.

Некоторое время мы хранили молчание, а потом, в виду того, что трамвай приближался к башне, Афанасий Никанорович внутренне напрягся и стал пристально вглядываться в очертания лесного пейзажа за окном.

-Нам пора выходить. - Сообщил он, после чего, не медля, взвалил неподатливую сестру на плечо и шагнул к выходу. Меня поразило то, как уверенно он держался на ногах, хотя трамвай и бросало из стороны в сторону, так что крестьянские девушки с веселым визгом вылетали в проход, наваливались друг на друга, словом, не могли удержать равновесия.

Николай тоже встал и направился к выходу. Дождавшись полной остановки, направился и я.

-Афанасий Никанорович! Предлагаю развести костер, прежде чем двигаться дальше. Жанне необходим отдых. - Сказал я, когда трамвай скрылся за поворотом. Денщик пристально взглянул на башню, а потом потер руки.

-Дело вы говорите, Егорий! Мне следовало и самому подумать о костре, но хорошо, что вы указали на данное упущение. Спичек, правда, не держим, потому как опасность пожара слишком велика, ну да ничего, увеличительное стекло имеется, сконденсируем солнечные лучи и добудем огонь. Жанна продрогла в трамвае, ведь все форточки были открыты. Крестьяне ничего не смыслят в вопросах эргономики, они думают, что, если все окна открыть, то воздуху станет больше.

Произнеся эти слова, он принялся расчищать площадку. Понимая, что помочь ничем нельзя, я решил зайти в башню и забрать топор, который оставил подле двери.

В башне все было по-прежнему. Топор нашелся сразу.

"Злачное место." - Спокойно отметил я про себя и поспешил к выходу.

 

Глава 27 Афанасий Никанорович успел разложить бублики

Афанасий Никанорович уже успел разложить бублики на скатерти и теперь занимался костром. Котелок с водой не желал стоять ровно на импровизированном треножнике. Чтобы не дать ему опрокинуться, денщику пришлось, неестественно согнувшись, придерживать за края. Сырые сучья отчаянно трещали, валил густой белый дым, денщик кашлял, то и дело отворачивался и ловил воздух ртом, невидящим взглядом скользя по деревьям, из-за которых уже давно выглядывали крестьянские девушки, привлеченные стуком топоров и звоном посуды. Еще затемно они вышли из деревни, а теперь возвращались с полными лукошками лесных даров - усталые, но довольные, как туристы.

-Ишь, возвращаются довольные! - С улыбкой молвил Афанасий Никанорович.

-А куда они ходили?

-А разве не догадываетесь, Егорий?! Куда-же им ходить, если не к Трансформатору?!

-Но они с лукошками. Вероятно, по грибы ходили...

-Вот именно!

-Ага, у Трансформатора - грибные места? - Догадался я.

-О, и не только грибные! Там добра всякого вдоволь, на всех хватит, и еще останется. У Иван Иваныча душа щедрая, широкая. Нет, только вы не подумайте, будто он все раздает! Это совсем не так!

-Иван Иваныч может все раздать, - вступила в разговор Жанна, приподнявшись на локте. Она была еще очень слаба после утреннего приступа и не смогла бы встать, если бы даже и попыталась. Голос ее звучал глухо, словно внутри что-то мешало.

-Он может все раздать, - повторила она, - но не раздает, потому что у наших людей и так все есть. А если чего-нибудь нет, то Иван Иваныч дает самую малость, так чтобы было, но не слишком много.

-В противном случае, - продолжил Афанасий Никанорович, - мы перестали бы ценить подарки и распустились бы, начали требовать большего. А надо так, чтобы все постепенно давалось. Тогда и не приедается!

-Вот эти бублики, - Жанна со стоном кивнула на бублики, - тоже от Иван Иваныча!

-Он вам их прислал? - Уточнил я с деланной наивностью. Ответ был трезв. Афанасий Никанорович объяснил, что бублики вчера привез Павел Денисович.

-Мы его всегда по средам к Трансформатору с рюкзаком посылаем. Всякий раз Иван Иваныч какие-нибудь неожиданные гостинцы, помимо продуктов первой необходимости, нам выделяет. То конфеты-батончики, то облатки, то еще чего. А тут бубликами решил порадовать. Мы рюкзак стали разбирать: сахар, соль, крупа пшенная, и вдруг бублики золотые наружу лезут, боками попыхивают, как огненные! Заглядение прямо! Нет слов!

-Неужели Павел Денисович один с рюкзаком столько километров одолевает?! - Изумился я.

-Что вы?! Какие километры?! По реке - рукой подать! Они с Лизаветой на лодке - в два счета, Лиза под водой - направляет, а Павел в трюме за рюкзаками следит, чтобы не опрокинулись, а не то провиант отсыреет или его кто-нибудь попортит.

-Бобры. - Невозмутимо пояснила Жанна.

-Да, бобры, или гуси например, мало ли кто на реке объявится! Так они в два счета к Трансформатору, потом назад!

-Я слышал, что у вас и машина есть.

-Ну, конечно! А как-же на машине по реке?! На машине мы только в город, а по реке обычно на лодке!

-А одежду вы откуда берете? Тоже Иван Иваныч передает?

-Конечно! - Афанасий Никанорович вспыхнул, словно я сказал что-нибудь обидное для него. Жанна поспешила жестами успокоить брата, а потом обратилась ко мне и вполголоса объяснила, что одежду Иван Иваныч не передает через посыльных, но вручает каждому лично.

-Да и как-же иначе, сами подумайте, Егорий! Ведь у нас у всех форма тела самая разнообразная, да и размеры варьируются. К каждому нужно с особой меркой подойти. Кроме того, когда Иван Иваныч нам одежду дает, он заодно и напутствует. Происходит это один раз в году, не чаще, и напутствия мы заучиваем, чтобы потом в трудные моменты припоминать и поступать не по лжи.

 

Глава 28 Причины, препятствующие Трансэкзистенциальной Множественной Морфозе

Крестьянская девушка, внимательно прислушивавшаяся к нашему разговору, но не решавшаяся в него вступить, однако, всем своим видом выражавшая готовность, перегнувшись через низко нависший над землей еловый сук, открыла рот. Платок на ней сбился, белая рубаха, украшенная красными квадратами и треугольниками, сбилась таким образом, что уже нельзя было понять, где верх, а где низ. Девушка старалась сама оставаться за деревом, а выглядывать только верхней частью туловища, не играющей существенной роли в ее жизни, что привело к значительному искажению всех ее форм. Центр тяжести постепенно смещался вперед. Только искренняя вера в способность хранить равновесие, не взирая ни на что, помогала ей оставаться на ногах.

-Почему, - внезапно спросил Афанасий Никанорович, прищурившись и полуобернувшись в мою сторону, - почему, как вы думаете, у нас все крестьянские девушки скрывают нижнюю часть тела?

-Потому что они андроиды? - Предположил я.

-Гм. И да и нет. - Серьезно отвечал денщик.

-Афанасий, позволь мне объяснить! - Тихо попросила Жанна.

-Нет, почему, я тоже могу объяснить!

-Да, Афанасий, но проблема не так проста, как может тебе, условному хозяину этих полей и лесов, представляться.

Афанасий Никанорович нахмурился, но махнул рукой, предлагая сестре продолжать. Та кивнула.

-Дело в том, Егорий, что здесь у нас иногда происходят страшные вещи. Крестьянские дети буквально растворяются в воздухе. Кто в лес уйдет, тот назад обычно не возвращается, по-меньшей мере, в прежнем виде. Мы называем этот феномен Трансэкзистенциальной Множественной Морфозой. Не стану сей-час объяснять, что это значит. Только один намек: слышали ли вы когда-нибудь о том, что человек - это живое существо?

-Да.

-В таком случае вы должны понимать, что нет причины, препятствующей Трансэкзистенциальной Множественной Морфозе, будь она антропо-, некро-, или сугубо мета-, как и принято трактовать?

-Да, я это хорошо понимаю и, кажется, начинаю догадываться, к чему вы клоните, Жанна. А именно, к тому, что нижняя часть тела может отсутствовать. Иными словами, ее может не быть.

-Отчасти вы правы. Но есть здесь нюанс: не только может не быть, но может быть в ином состоянии, я хочу сказать, в моментально ином, что не предполагает статично иного состояния.

-Оставляя часть организма в тени, животное переносит все накопленное им равновесие на открытую часть, что обеспечивает длительную стабильность оной, тогда как скрытая часть может меняться - метаморфировать - в любых угодных ей направлениях. Пока мы этого не замечаем, все в порядке. - Добавил с улыбкой Афанасий Никанорович.

Я почувствовал беспокойство из-за того, что андроиды, казавшиеся мне прежде стабильными и уравновешенными существами, в действительности настолько человекоподобны, что, как и люди, не могут в течение определенного срока полностью контролировать свои формы, и по этой причине даже вынуждены прибегать к хитростям, таким как стволы деревьев. Я подумал и о том, что многие из них попросту не существовали вне деревьев, и произрастали из них, то есть метаморфоза осуществлялась настолько неприкрыто, что глядя на нее мы наивнейшим образом вынуждены переносить саму возможность метаморфозы на задний план. Свершившаяся, она становится лучшим прикрытием самой себя - текущей.

-Да, это так. - Спокойно согласился Афанасий Никанорович. - Но это не должно вас тревожить. Ибо в любом случае, энергоресурсов Трансформатора с избытком хватает на обеспечение стабильностью всех визуальных образов, пока они остаются в пределах формируемой силовым полем территории. Каким бы диким не было преображение, оно будет представлено нам в субтильнейшей форме, так что мы сможем только предполагать его - только предполагать - во всем сущем!

Я согласился с этим и протянул руку к мешку, чтобы взять бублик, но в этот момент послышался треск ломающегося сука. Афанасий Никанорович выронил чашку и вскочил на ноги. Я отпрянул от мешка и бросил полный ужаса взгляд на Жанну. Та как зачарованная глядела на опушку. На опушке девушка потеряла равновесие и теперь лицом вниз лежала на земле, сжимая в руках сломанную ветку.

-Ну вот, не удержалась за деревом, упала. - Сказал Афанасий Никанорович.

Девушка упала неудачно и ей никак не удавалось подняться. Одной ногою она уперлась в ствол дерева, а другую отвела в сторону, чуть приподняв и согнув в области коленного сустава. Все ее тело изогнулось, как бы в судороге, и плечи оторвались от земли, так что она могла свободно балансировать на пояснице. Заняв такое необычное положение, девица оперлась локтями о землю и стала медленно поворачиваться. Дыхание мое участилось. Я увидел, что под платьем у нее ничего нет.

-Половые органы, - объяснила Жанна, - они сдают Иван Иванычу.

 

Глава 29 Взятие крестьянской девушки с собой

-Простите, Жанна, за нескромный вопрос.

-Ну-ну, Егорий, задавайте его прямо и не стесняйтесь. Не бойтесь показаться сказочником.

-А имеются ли у вас лично, Жанна, половые органы? Я вижу, судя по вашей фигуре, что некоторые признаки присутствуют. Но органов...

-Органов вы еще не видели. - Холодно закончил Афанасий Никанорович. - Но хотите увидеть. Жанна, покажи ему органы, наконец.

Жанна казалась растерянной. Она хотела было исполнить поручение Афанасия, но что-то мешало ей.

-Менструация? - Молвил Афанасий с улыбкой.

-Да, Афанасий, сейчас я не хотела бы развязывать чехлы, так как потом трудно будет завязать. Все-таки мы не дома.

"Чехлы?" - Промелькнуло в моем сознании. Жанна прочитала мысли и махнула рукой. Афанасий объяснил:

-У нас в поместье так издревле повелось, что женщине полагается обвязываться чехлами, когда она истекает кровью. Особенно когда к Трансформатору собираемся идти, без чехлов нельзя.

-Вы не поверите, Егорий, - скромно опустив глаза, добавила Жанна, - но традиция столь укоренившаяся, что прямо так и говорят про женщину, что она в чехлах, если требуется сказать про менструацию. Вы не подумайте, что это от боязни произносить нечистые слова, нет, просто такая традиция. А так в словах нет ничего грязного. Все, что естественно, то прекрасно.

-Ну не скажите! - Комично воскликнул Афанасий Никанорович и заливисто расхохотался.

-Да что я такого сказала? - Начала было оправдываться Жанна, но силы покинули ее, она побледнела, локти разъехались в стороны и тело бессильно опустилось в траву.

-Бедняжка, - Афанасий мгновенно сделался серьезен и цокнул языком, - бедняжка хворает по утрам. Вы скоро к этому привыкнете, а пока, если можете, просто не обращайте внимания. Иногда еще ничего, держится молодцом, даже шутить пробует помаленьку, но уж если силы покинут, тут не взыщите - смех смехом, а делу время. Докторов у нас тут в лесу, так или иначе, не отыщешь. А если уж она в обморок, как сейчас, падает, то это значит Трансформатор включают. Вот и девица, поглядите, встала как живехонькая и пошла!

Желая отвлечь меня от переживания скорби за Жанну, денщик весело хлопнул в ладоши и указал на опушку, где в это самое время упавшая девица, стыдливо оправляя задравшееся выше пояса крестьянское платье, пыталась сохранить равновесие. Она балансировала на одной ноге, очевидно, поранив другую о брошенное детворой в землю стекло.

Заметив направленные на нее взгляды, она еще более смутилась, и словно бы в трансе направилась в нашу сторону, отчаянно припадая на поврежденную ногу. Лукошко выпало из ее рук и красные ягоды рассыпались по черной, утрамбованной конскими копытами земле.

-Позвольте представить вам, Егорий, девушку из одного крестьянского подворья, отнесенного к землям Иван Иваныча. Ее зовут Марией.

-Очень приятно! - Воскликнул я и протянул девушке руку. Она словно бы не понимала, чего от нее ждут, и рука ее скользила по подолу, расправляя складки и образуя новые. На руке я заметил ряд шрамов.

-У девушки дома живут кошки. - Объяснил Афанасий Никанорович, - и она с ними часто играет, потому что в деревнях порою бывает скучно жить. Конечно, к нашим деревням это не относится, вы не поймите превратно! Но укоренилось такое мнение, вот люди и стараются его держаться, а Иван Иваныч недавно даже закон издали на сей счет. В законе сказано, что деревенские и убогие пусть по прежнему умаляются, а кто поставлен на высокий пост, пусть по прежнему на нем будет, пока сам Иван Иваныч не издаст иного закона.

-А когда это произойдет?

-Это произойдет сегодня у Трансформатора в тринадцать часов. Посмотрите на часы, Егорий, и вы заметите, что теперь стрелка близится к отметке семь минут двенадцатого, и вы наверное удивляетесь тому, как быстро летит время, только подняться успели, принять пищу, как уже почти полдень. Но это в порядке вещей. Точно также вы не успеете глазом моргнуть, как мы доберемся и до Трансформатора.

-Ах! - Послышался крик Жанны. Мария вздрогнула и поняла, что от нее ждут. Ее рука взметнулась столь стремительно, что я испугался за целостность своей. Неровно обрезанные, но в то-же время странным образом изящные ногти прошли по моей ладони снизу вверх и оставили на коже холодок. Несгибаемая рука девушки продолжила движение вверх мимо моей, и чтобы осуществить рукопожатие, я вынужден был перехватить запястье другой рукой. Запястье было холодным. Холодной была и ладонь.

-Кожа у нее, возможно, холодная. Но пусть это вас не смущает, Егорий. Все крестьяне снаружи холодны, но сердце у них горячее.

Услышав в голосе Афанасия фальш, я понял, что и на сей раз он старается обвести меня вокруг пальца.

-Афанасий, - сказал я, намертво сжав ладонь девицы, - будет лучше, если вы открыто выскажете то, о чем думаете. Если у девицы нет половых органов, то о каком сердце может идти речь?

-А вот и есть! Вот ей богу, есть у них сердце! - Воскликнул Афанасий и нервно притопнул ногой. - Говорю вам, Егорий, у них есть горячее сердце! И сейчас я вам это докажу!

Он вынул из-за пояса финский нож и шагнул к девице, одновременно пытаясь отстранить меня, но я решил защитить ни в чем не повинное создание, и не отступил. Афанасий сжал зубы и попытался обойти меня, что не увенчалось успехом.

-Как знаете, Егорий. Вам жить. Бороться с вами я не стану, да и никому не советую. Но вы думаете, девица понимает, что вы для нее только что сделали, и будет благодарна? Думаете, она к вам привяжется? Что, неужели вы, человек благородный и воистину непростой, хотите такую девицу без органов себе? Зачем вам это?

Ошеломленный его тирадой, я не сразу нашелся, что ответить.

-Видите-ли, Афанасий... Не за спасибо я ее спас от кинжала. Не приручить я ее хотел, но просто сохранить в целости форму, которая меня привлекает женскими признаками. И Бог с ними, с органами! Пусть не будет органов. Пусть, и я не скажу ей "нет", не оттолкну. Если она хочет идти с нами к Трансформатору, то почему бы ей не пойти? В конце концов, не гнушаетесь же вы ее обществом - ни вы, ни ваша сестра Жанна, ни я, ибо важно не то, с кем мы идем, но важно куда идем, и сколь стремительно. Я верю всей силою моей веры, Афанасий, в то, что Иван Иваныч даст каждому столько половых органов, сколько попросят, а если уж выпала счастливая доля этой простой девице встретить нас на ее мрачном жизненном пути, то на то воля Божья. Если мы все попросим за нее, то Иван Иваныч вернет то, что взял.

-Да, я тоже так думаю. - Сухо сказал Афанасий и отвернулся, чтобы прочистить горло. Прочищая горло, он издал странный звук, и вслед за тем на землю что-то упало - как если бы упал небольшой кисет, набитый бисером или дробью.

Я решил не спрашивать, что произошло, и вместо этого занялся девицей. Она оказалась голодной и, будучи усаженной в ногах Жанны, подергивавшихся во сне, как подергиваются во сне ноги собаки, живо проглотила пару бубликов с медом и яблочным джемом. Я предложил ей стакан молока, но она помотала головой и без слов похлопала себя по животу, показывая, что не переносит молока да к тому-же сыта бубликами.

-Ага, ну хорошо. - Сказал я. - Сейчас пойдем к Трансформатору, и там тебе все выдадут, чего только не попросишь. Но путь, возможно, нам предстоит нелегкий. Одни из нас идут этой дорогой через лес. Другие по реке. Третьи еще какими-нибудь путями. Кто быстрее доберется - неизвестно, но думаю, что мы.

-Это хорошо, Егорий, - заметил Афанасий, - что вы так все ей объяснили, как если бы у нас соревнование было устроено. Они в деревнях часто соревнования устраивают, чтобы отвлечься.

-Отвлечься? От чего?

-В том-то и дело, Егорий, что отвлечься не-от-чего.

-Но зачем-же тогда отвлекаться?

-В том-то и дело, что не-за-чем.

-Но я был в деревне и мне показалось, что крестьяне живут неплохо. Они наряжают майское дерево.

-Не понимаю. Вы только в полночь намедни приехали, а как можете знать про деревню?

Я задумался.

-Имеется в виду деревня как таковая.

-А это в других регионах у крестьян дурная привычка наряжать майское дерево. Вместо того, чтобы соблюдать личную гигиену, они все вместе ухаживают за одним деревом. Не подумайте, что я со зла говорю. Нет, просто я по-натуре циничен.

-Господь с вами, Афанасий, вы не циничны!

-А у нас в деревнях никаких деревьев нет, потому что у крестьян нет половых органов, и гигиена очень проста - раз-два и готово. Целиком как окатыш - в реку - и чист, как огурчик. Зачем им с деревьями возиться, сами подумайте!

Подумав, я понял, что незачем. Таким образом, соревнование было тождественно наряду майского дерева. И все остальное, что проделывали крестьяне на досуге, тоже делалось незачем и неотчего, то есть было тождественно ухаживанию за майским деревом, которого в деревнях не было.

-Но лучше не стройте предположений, Егорий. Иван Иваныч включит Трансформатор в полную силу, и будет дерево в каждом доме. А теперь нам пора идти, ведь солнце начинает нещадно припекать. Возьмите Марию, а я возьму Жанну. На плечи.

-А зачем брать Марию на плечи?

Но не успело эхо моего вопроса трояко преломиться в сводах лесных, как костер был присыпан землей, девица сидела у меня на плечах, приятно холодя затылок, а Жанна на плечах у Афанасия Никаноровича.

Не доходя до изгиба просеки, мы остановились, чтобы кинуть прощальный взгляд на место, которое миновали.

Внутри у бессловесной, все еще негнущейся и раскачивающейся Марии раздался тихий, но отчетливый щелчок.

Я понял, что это просыпается Кундалини, но ничего не сказал.

Янтарный ветер был встречным. Пахло горелой проводкой.

Афанасий смеялся.

 

Глава 30 Уничтожение грани очевидного

Щелчки внутри девицы не прекращались, и я начал было сомневаться в том, что это имеет отношение к пробуждающемуся Кундалини, но спросить так и не удосужился. Возможно, Афанасий мог дать ответ на интересующий меня вопрос, но вместо того, чтобы, по-обыкновению, прочесть мысли и ответить, сказал следующее:

-Вы уже обратили внимание на то, что наша прогулка происходит не по прямой линии?

-Да, скажу прямо, я на это обратил внимание.

-Вот почему путешествие к Трансформатору нельзя охарактеризовать как соревнование. Его можно только так назвать. А когда всех окончательно отпустят, то времени не будет, и не будет тех, кто пришел раньше, а кто опоздал.

-Позвольте, а как-же деревья? Вы говорили, что деревья будут в каждом доме? Если всех отпустят, то зачем деревья?

-Трансформатор - сложная вещь. Он отпускает на все четыре стороны, и в одной из этих сторон должны быть деревья. Когда мы идем через лес к Трансформатору, то как бы по спирали проходим все четыре стороны, думая, что идем от центра к периферии. Деревья, составляющие лес, воспринимаются нами как сплошная масса, тогда как в действительности есть только одно дерево. Все прочие - суррогаты, такие же андроиды, как существо, сидящее у вас на плечах...

-Но если есть только одно дерево, то есть и только один человек. - Сказал я.

Афанасий Никанорович побледнел и скосил глаза.

-Скажите мне, Егорий, - молвил он, - вы когда в башню заходили, ничего там не трогали?

Я хотел сказать, что трогал топор, но промолчал.

-Ну, не хотите отвечать, и не надо. - Афанасий мотнул головой и ускорил шаг. Я догнал его.

-Афанасий, а Иван Иваныч - человек?

-А то кто-же. - В голосе денщика звучало раздражение.

Холод, проникавший мне в затылок, позволил погасить мое собственное раздражение, обусловленное раздражением денщика. Несколько минут подряд мы молча шагали, пока Мария на плечах не заерзала.

-Афанасий, давайте на минуту остановимся. Мария ерзает на плечах. Хочу посмотреть, что с ней такое.

-Пожалуйста. Но ее вид вас шокирует.

Я поставил девицу, которую била мелкая дрожь, на ноги. Она самостоятельно повернулась и подняла глаза. Я оцепенел.

-Ну я же говорил! - Воскликнул Афанасий и махнул рукой.

Потрескавшиеся бледные губы принадлежали, несомненно, Ефросинье. Но глаза поражали светом, зарождавшимся в их глубине и волновавшимся на поверхности. В этих глазах не было ничего человеческого, присущего глазам каждого андроида. Человеческие глаза обычно блестят. Поразмыслив, я пришел к выводу, что на лице андроида находятся мои собственные глаза, и не потому кажутся они нечеловеческими, что они настолько чужие, а потому, что сам человек себе первый чужой среди всех, и в свои глаза не заглянуть. Я спросил себя, что стало причиной этого разделения, и когда могла произойти подмена, если мы так и не прибыли к Трансформатору.

Афанасий внезапно остановился и, запрокинув голову, расхохотался. Жанна, брошенная им на камни, осталась лежать без движений. Черты лица денщика стали терять непрозрачность.

-Теперь вы наконец поняли, Егорий, что все это время я водил вас за нос! Если еще чего-то не ясно, то не кручиньтесь, сейчас поймете. Двигаясь от центра к периферии, мы дошли до точки. Мы надавили на край окружности, и она антропоморфировалась. Вот этот андроид и есть окружность.

-А другие?

-А все другие были расставлены по местам на тот случай, если мы надавим на окружность в другом ее состоянии.

-А усадьба?

-Что вы заладили, усадьба да усадьба...

 

1998

Вернуться на Домашнюю страницу Егория Простоспичкина

Created by Егорий Простоспичкин, all forms and essence defined, 1997-2018

как связаться с Нами

M A D R I A X Z I R H O A D H I A I D O N O N C T H O D S T A N P