7 минут двенадцатого

Семь минут двенадцатого

роман

Глава 1 Разорванная женщина

Как-то на заре зазвенели часы и я настороженно замер во сне. Сон замер во мне и полет был на мгновение прерван, чтобы летящий брезгливо, кончиками пальцев, приподнял занавес. Стрелка бешенно скакала по циферблату и однажды застыла. Было без четверти одиннадцать.

А повествование сие хотелось бы начать с того, что одну женщину среди бела дня разорвало на куски. Дело происходило в крупном населенном пункте. Зимой, как известно, в пунктах очень скользко, все падают и смеются, разбиваясь насмерть, а потом встают и спокойно продолжают движение по заданному маршруту. Женщина сначала не заметила, что ее разорвало, и только потом, когда прохожие стали оборачиваться, заподозрила неладное.

Мороз стоял трескучий. Но это не мешало городу шевелиться и вздымать грудь, вдыхая испарения земли. При этом слышались неприятные квакающие звуки.

На ветру колыхались березы, как маленькие вечности.

И вот, в этот зимний день, часов в девять вечера, иду я по улице, а навстречу мне человек. Одет в штатское, так что врача в нем можно было узнать только по походке да по глазам. Ну, и очки всегда выдают врача, и вообще, любого человека интеллектуального профиля деятельности.

Поначалу я не придал значения странной встрече, и только спустя много лет понял, как символична она была. Ведь таким образом Рок неоднозначно предсказал мою будущую смерть. В настоящее время я еще жив, но ведь когда-нибудь меня не станет, я уйду от нас в неустановленном направлении и даже журавли, хорошо зарекомендовавшие себя в искусстве пространственной ориентации, не смогут взять мой след.

Итак, человек идет и улыбается.

"Вот, - думаю, - а говорят, люди совсем в наше время оскотинились и все ходят хмурые! Ведь идет-же человек и улыбается, как врач какой-нибудь!"

Откуда мне было знать, что это и есть врач?! Ловушка-то с великим искусством была подстроена, так что я прямо в нее с потрохами и угодил! Никому не пожелал бы такой участи, хотя как доброго человека меня охарактеризовать было бы глубокой ошибкой. Сами видите, что я говорю вполне искренне, от сердца.

Внезапно, когда мы с человеком поровнялись, он перестал улыбаться.

-Отчего, - спрашивает, - вы по улице идете с зажженной сигаретой в руках?

Тут мне не на шутку стыдно сделалось.

-Извините, ваше сиятельство, - говорю, - я случайно, но не по злому умыслу или намерению! Обычно я этих сигарет сторнюсь, как огня, потому что пользы в них не так уж много. Предпочитаю трубочные виды курения!

Сказав так, я бросил проклятую сигарету и, достав из кармана трубку, принялся набивать ее.

Судьба моя в этот самый миг была решена.

Что же было дальше? А было следующее:

Когда роковые слова сорвались с моих губ, врач изменился в лице. Видно было, что он борется с собой: с одной стороны, ему не хотелось раскрывать карты, а с другой, клятва Гиппократа обязывала вмешаться и помочь человеку одолеть пагубный синдром табакокурения.

-А это что у вас такое? - Спросил он, совладав с собой, и указал на трубку.

-Это у меня такое приспособление. - Уклончиво ответил я.

-А для чего оно вам, если не секрет?

-Оно мне необходимо для постановки важного научного эксперимента.

-Гм. Тут у меня возникают сразу два вопроса, а именно: какую отрасль науки вы, как ученый, представляете, и над кем будет произведен опыт?

-Вам бы все жертву выискивать! Неужели невозможно представить, чтобы эксперимент проводился сам по себе, а не над кем-нибудь?! А что до отрасли, то я представитель естествознания.

-О! Это благородная профессия и я вам завидую!

-А вы кто по-должности? - Внезапно спросил я. Врач был ошарашен. Он не ожидал такого выпада, потому что беседа начиналась вполне спокойно и ничто не позволяло ожидать провокации с моей стороны. Он молчал, а я повторил вопрос и требовательно нахмурился.

-Я простой лекарь. - Сообщил врач, поняв, что от ответа не уйти.

-Это тоже благородно.

-Да, мне кажется, это благородно.

-Не доводилось ли вам, по долгу службы, ставить эксперименты над живыми существами?

-Нет, что вы! Над какими еще живыми? Вы что, с ума сошли?!

-Простите, я сказал, не подумав. А обидеть я вас, видит Бог, не хотел.

Врач кивнул, показывая, что не затаил на меня обиду, но все понял и простил. В конце концов, все мы - люди, а значит, не должны обижаться друг на друга, но должны жить в полном согласии.

Он уже почти забыл, с чего начался разговор, однако взгляд его совершенно непроизвольно упал на трубку и долго не поднимался. Трубка словно приворожила его. Зрачки расширились, а дыхание стало прерывистым.

-Что с вами? - Озабоченно осведомился я, видя, что с лекарем происходит что-то необыкновенное.

-Нет-нет, не обращайте внимания! Я и сам не могу взять в толк, что это со мной случилось, но сей-час же возьму себя в руки.

-Надеюсь, ничего серьезного?

-Нет, как можно! Так, легкий насморк, не оставляющий последствий, если его правильно лечить.

Мне сделалось не по себе. Скорее всего, вид моей трубки свел несчастного лекаря с ума. С сумасшедшими же я люблю общаться исключительно не.

-А что это у вас такое, - дрожащим голосом спросил сумасшедший врач, - в руке? Трубка?

-Одни называют это трубкой, другие каламетом. В любом случае, это приспособление позволяет нам заниматься курением табака.

-Ах вот оно что! В таком случае, у меня для вас есть сюрприз!

-Я люблю сюрпризы, но не любые. Есть такие сюрпризы, от которых мне делается очень скучно, и такие сюрпризы я не люблю.

-Мой сюрприз придется вам по душе. Следуйте за мной.

С этими словами врач резко повернулся и зашагал по улице в том самом направлении, откуда недавно пришел. Двигался он быстро и не оборачивался, чтобы проверить, следую ли я за ним.

"Идти или не идти?" - Промелькнуло в моем сознании. Час был поздний и можно было предположить, что врач хочет заманить меня в ловушку. После того, как он сошел с ума, никто не мог бы поручиться за последствия, тем более, предсказать их.

Взвесив за и против, я решил идти и поспешил вдогонку уходящему. Его спина меняла цвет, потому что фонари в этом городе так странно устроены.

Разорванная женщина больше не шевелилась.

 

Глава 2 Трансформатор

Прежде чем приступать к дальнейшему изложению материала, напомним, что было дело в царствии такое: на зеленом склоне холма в один прекрасный день на рассвете появился металлический куб, а кто и зачем принес его сюда, в настоящее время установить едва ли возможно.

К кубу вели четыре одинаковые дороги, и в этом нет ничего удивительного, ведь он был установлен в точности на перекрестке. На его матовых боках красиво отражались огни светофора. И вспышки фар редких в это раннее время автомобилей играли на его сиреневых ребрах.

Лишь на первый взгляд поверхность куба была ровная, а на второй она была рифленая, изящно оформленная, украшенная резьбой. Орнамент, витиевато бежавший по диагонали каждой из граней, не останавливался, но бежал дальше, за пределы куба, и был трансдименсиональным.

Долго-ли, коротко-ли, подошел к кубу с севера некто Иван Иваныч и его внимание привлекла к себе небольшая платиновая табличка, закрепленная на изогнутых металлических прутьях, которых было восемь. Миниатюрные черные буквы крепились на табличке таким образом, что поворот рукоятки сбоку приводил их в движение, которое долго не прекращалось. Однако, несмотря на то, что движение было броуновским, всякий раз из букв складывались слова.

Настроив глазные яблоки на соответствующую волну, Иван Иваныч прочитал:

"Трансформатор.

Функциональное назначение: трансформация.

Возможные эффекты: деформация, реформация и преформация.

Невозможные эффекты: прочие.

Для приведения трансформатора в действие переместить левую рукоятку на деление вниз. Для остановки трансформации повернуть правую рукоятку вверх до упора.

Внимание! Запрещается оставлять прибор включенным. Запрещается предпринимать попытки демонтажа прибора или вмешательства в его работу. В момент трансформации не рекомендуется просовывать пальцы в декоративные отверстия подле ручек."

Не долго думая, Иван Иваныч подошел к трансформатору и повернул ручку, как предписывалось. Послышалось гудение и из отверстия бесшумно выскочил лист бумаги, туго свернутый в трубочку. Он был светло-зеленый.

"Дни наступили морозные, февральские. Листья газет облепили осеннее тело мое." - Прочитал Иван Иваныч, развернув бумажку. Больше на ней ничего не было, даже подписи.

"Что бы это могло означать?" - Спросил Иван Иваныч себя.

Гудение усилилось и выскочила вторая бумажка. "Добро пожаловать в Вечность!" - Гласила лаконичная надпись на ней.

"Гм! Что бы это могло значить? Я всегда думал, что Вечность находится далеко от нас, затерянная в космическом пространстве, она недостижима. А вот, оказывается, она гораздо ближе."

Подумав так, Иван Иваныч в рассеянности просунул палец в отверстие, чтобы проверить, нет ли там еще каких-нибудь бумаг.

В тот-же миг раздался оглушительный хлопок и из трансформатора повалил дым.

Поняв, что испортил дорогостоящую вещь, Иван Иваныч хотел было покинуть место происшествия и уже повернулся, чтобы спешно сойти с холма по южному его склону, но внезапно понял, что уйти будет не так просто, как можно было предположить. Дело в том, что он не увидел горизонта, который, согласно воспоминаниям, всегда пребывал в отдалении и представлял из себя воображаемую линию. Теперь выяснилось, что у всякого воображения существует конец, и сколько оно не будет виться, изощренно взбивая хаос, конец отыщется.

Помимо фокуса с исчезнувшим горизонтом, Иван Иваныч отметил еще несколько необычных явлений, в ряду которых немаловажное место занимала новая расцветка окружающего мира. Однако на этом можно не останавливаться, поскольку расцветка никак не могла помешать спуститься с холма. Остановиться надо на том, что холма больше как такового не было. Кроме того, Иван Иваныч внезапно понял, что больше не умеет ходить. Задумавшись над тем, каким образом следует переставить ногу, он не нашел ответа. Алгоритм был прерван в каком-то из основных звеньев и сделался совершенно бессмысленным набором двигательных команд, исполнение ни одной из которых не могло привести к желаемому результату.

Не было сомнений в том, что все это - следствие трансформации. Иван Иваныч повернулся к машине, чтобы отключить, и внутри у него что-то лопнуло. Все провалилось в ледяную мглу, стерлось. Иван Иваныч лишился рассудка.

Трансформатора на месте не оказалось. Вместо него стоял накренившийся сарай, представлявший из себя деревянный остов, наспех обитый листами серебристого металла. Листы были измяты. Общим между сараем и трансформатором было наличие орнамента, который по диагонали пересекал каждый лист и уносился к небу, заворачиваясь в спираль.

Несколько раз обойдя сарай и осмотрев каждый лист на предмет наличия рукоятки, которую надо повернуть вверх до упора, Иван Иваныч вошел внутрь и оказался в довольно узком и высоком коридоре, освещенном факелами, закрепленными через равные расстояния на стенах с обеих сторон.

"Это похоже на коридор, открывающийся нашему взору в момент установки двух зеркал параллельно друг другу." - Сказал Иван Иваныч себе и решительно двинулся по мягкому, пружинящему ковру вдаль.

"В свете факелов можно было заметить на стенах из красного камня ровные надписи, выцарапанные моей рукой спустя много лет." - Так описывал Иван Иваныч свои впечатления спустя много лет. Фонари раскачивались и скрипело перо.

Дорога была покрыта льдом и порошкообразным снегом. Светило солнце. Нетребовательно гудел самолет в высоком полупрозрачном небе.

Недалеко от обочины, в овраге Иван Иваныч обнаружил вход в подземный город и без раздумий шагнул в темноту. Вскоре стало светло.

Его встретили у ворот города три пятнадцатилетние горожанки, темноволосые, они были похожи на кошек и сразу-же завоевали симпатию.

Одна подарила Иван Иванычу взгляд, другая пожала руку, а третья произнесла традиционные слова приветствия.

-Здравствуйте! - Сказала она. - Как долго вы сюда не приходили, а вот теперь пришли, и это очень хорошо, потому что откладывать дальше было нельзя! Сей-час, в нашу необычную эпоху, любое промедление приводит к отвратительной смерти. А вы, как человек высшего склада, созданы для Вечности.

-Справедливость ваших последних слов неоспорима, однако, - молвил Иван Иваныч, - однако с иными словами получается неувязка.

-Не может быть! - Воскликнули все три девы. Он покачал головой.

-К-сожалению, может. Вы сказали, что я долго не приходил. А отсюда можно сделать вывод о том, что, будто бы, я приходил сюда прежде.

-Но разве вы не были с нами в иные, лучшие времена?!

-Разумеется был, но не приходил.

-А! Понятно! Вы жили здесь, а потом ушли!

-Не совсем так. Не жил, но царил здесь, будучи вездесущим, а потом был вышвырнут отсюда естественной силой моего подсознания. Теперь я вернулся, чтоб раз и навсегда восстановить справедливость. Вам бы я советовал быть осторожными со мной. Неизвестно, кого я решу покарать в первую очередь.

Девы поежились и не нашли слов.

-Однако не робейте зря, - продолжал Иван Иваныч, - но поскорее проводите меня к вашему повелителю.

Девы поочередно кивнули, а потом все четверо миновали ворота и пошли по широкой, вымощенной оранжевым камнем улице к дворцу. По-всей видимости, в подземном городе был час отдохновения, а потому гуляющие встречались редко.

 

Глава 3

Я смотрел на часы, спеша за меняющей цвет спиной. Золотая стрелка зажигалась и гасла в такт дыханию. Изо рта рвались струи.

А летом все по-другому. Воспаленное солнце живет в каштане, как белка. На кирпичной крыше растет подберезовая, ветряная тень. Она шевелится и многим от этого становится не по себе. Прохожие задирают головы и шумно спорят. Одни говорят, что тень является всего-лишь тенью, другие - выступают за то, чтобы ее уничтожить, истребить, но не как единичный случай, а как явление.

И поют небесные шуты. Хлопают крылья, а лапы судорожно ловят воздух. В отдалении колокол говорит "динь-дон". Голос во сне звенит, как буква ЖЭ Никто не выступит за искоренение колокольного звона, за смерть голоса, и только я, цепляясь за букву Разума, за возлюбленную березовую прохладу, призываю покончить со всем, повсюду, раз и навсегда.

Так я думал. Но дверь захлопнулась, как ночь за спиной, глухо взвыв.

-Познакомьтесь, это Иван Иваныч. - Заговорщицки сказал сумасшедший лекарь. Теперь по его глазам уже нельзя было догадаться, о чем в следующий миг они лукаво заблестят. А раньше можно было, вот в чем фокус.

-А кто он по профессии? - Спросил я.

-Он у нас просто сидит, без профессии. А своего угла у него нет.

-Как так?!

-Отняли.

-А где он сам?

-Вы еще не готовы к встрече с ним.

Лекарь виновато улыбнулся и пригласил меня пройти в другую комнату, где, по его словам, скоро должны были собраться остальные.

"Кто они по профессии?" - Подумал я, но решил промолчать, тем более, что помещение могло прослушиваться со стороны. Не задавая лишних вопросов, я вошел вслед за лекарем в комнату и был ослеплен. В тот-же миг где-то пробило одиннадцать и послышался звонкий смех, как эхо.

"Динь-дон!" - Рассмеялось оно. У меня перехватило дыхание. Слезы радости хлынули из глаз, а горячий камень в груди запрыгал.

Эхо прокатлось по залу и свернулось в углу, потом развернулось и развело руки в стороны.

-Что оно делает? - Шепотом спросил я, утерев слезы. Лекарь многозначительно блеснул глазами.

-Это известие от Иван Иваныча.

-Как вы сказали? Известие?.. - Я осекся на полуслове. Конечно, мне следовало и самому догадаться, что такой всемогущественный Иван Иваныч может позволить себе посылать известия в виде эха, да и в любом другом, если сочтет нужным. То обстоятельство, что, будучи представленным мне в дверях, он ничем не выдал собственного присутствия, должно было послужить мне уроком.

И все-таки я, на свою беду, отважился переспросить. Сами знаете, товарищи, иногда возникает потребность.

-Как вы можете о нас так думать? - Холодно молвил лекарь, а потом сжалился, поняв, что я не со зла, но по наивности, и сказал, что сей-час не может ответить, потому как сам не в курсе.

-Я, точно так же, как и вы, здесь впервые. - Объяснил он.

-Не может быть!

-Однако это так. Понимаете-ли, вчера мне по почте пришло приглашение. И вот мы здесь.

-Ага! Это многое объясняет! - Я начинал догадываться о том, в какую запутанную историю привело меня любопытство, но ни одним жестом не выдал внезапной тревоги, даже не моргнул, о чем впоследствие вспоминал с гордостью.

А известно-ли вам, - с неожиданной живостью обратился ко мне лекарь, - какая любопытная история связана с изобретением лунохода?

-Лунохода? Нет, но право-же, какое это имеет отношение...

-Тсс! - Он заговорщицки подмигнул и комично приложил к губам указательный палец. Зная о том, какие опасности сулит общение с сумасшедшими...

-Вы думаете, что я сошел с ума? - Укоризненно прошептал лекарь. - Уверяю вас, что это не так. Как видите, мне без труда удалось прочитать ваши мысли, а если бы я не сделал этого, то вы прочитали бы мои.

-В самом деле?

-Неужели вы думаете, что в этом зале, где буквально каждый камень вопиет о чем-то запредельном, такие фокусы, как чтение мыслей, не удались бы даже ребенку?

-Нет, я так не думаю.

-В таком случае, слушайте и не прерывайте меня. История, связанная с изобретением лунохода, начиналась с того, что перед одним человеком стояла необыкновенная чашка, а сам он таинственно озирался.

Лекарь комично замотал головой, иллюстрируя поведение человека.

-В его глазах можно было прочесть суеверный ужас.

Он расширил глаза и отшатнулся от воображаемой чашки.

-А чашка не шевелилась и казалась вполне миролюбивой, хотя такой ни в коем случае не была.

"Вот так дела!" - Сказал себе человек и постарался придать лицу отсутствующее выражение, чтобы никто не заметил, как сильно он взволнован. И лицо его сделалось маской, однако взгляд горел и выдавал беднягу. Дело в том, что он неожиданно познал смысл жизни и теперь в чашке видел все, чего в ней не видели другие.

"Это же прототип лунохода! - Лихорадочно думал он. - Как странно, что раньше никто об этом не догадывался!"

Он мысленно увеличил чашку до размера обувной коробки, покрыл ее серебристой краской, приделал антенны, колеса, спектрограф, который ему предстояло изобрести впоследствии, и остался доволен.

Теперь ему оставалось только доложить о своем изобретении в вышестоящие инстанции, но сделать это он долго не отваживался, вполне справедливо опасаясь, что его поднимут на смех.

Вот он все не решался и не решался, а время летело. Прошла жизнь и в 1765 году человека не стало.

Так изобретение лунохода было отсрочено...

-Вам все понятно? - Голос лекаря зазвенел, как полотно пилы. - Вы знаете теперь всё и у вас не может быть вопросов! Помните-же о том, что только что услышали!!! - Голос слился в одну звенящую букву ЖЭ. Я схватился за голову...

В это время двое людей в зеленых фартуках проносили через зал Луну. Та улыбалась. Пририсованные уголки снисходительно вздрагивали.

"А она что здесь делает?"

-Не забывайте о Луноходе. - Предупредил лекарь, снова прочитав мои мысли. Люди унесли Луну и вдруг часы перестали бить.

 

Глава 4 Язык

На следующий день я проснулся ровно в шесть минут двенадцатого, как давно привык это делать. Не скажу, чтобы привычка выработалась с годами, но она выработалась таким образом, что, просыпаясь в семь утра, я все-таки просыпаюсь в шесть минут двенадцатого вторично. А вот если в установленный срок проснуться не успеваю, тут и начинаются чудеса. Со временем никогда не шутите.

Пространство и Время, как доказано наукой, взаимосвязаны.

Есть два шара, радиус каждого равен бесконечности. Один шар - Пространство, а другой шар - Время. И висят они в космосе, как их однажды повесили, никуда не смеют сдвинуться, а только совершают обороты вокруг осей, а также точек, однозначного ответа о сущности которых пока не найдено.

Есть у них и одна общая точка. Это - точка соприкосновения, и она равна бесконечности, что вполне допустимо, с учетом радиусов. В этой точке всегда зарождается жизнь, здесь она течет и исчезает, чтобы опять зародиться.

Я резко сел в постели. Позвоночник не гнулся.

В отведенном мне покое царил полумрак.

Заметив, что я уже не сплю, лекарь поднялся с ручки кресла, где просидел порядка получаса, подошел к окну и раздвинул шторы.

Я с удовлетворением отметил, что на нем нет лица. Вчера, когда в разгар пиршества погас свет, лекарь потерял его. Тогда-же он принялся бормотать что-то по-латыни, рефреном вставляя фразу "Иван Иваныч все еще король!" - Этот делирий затянулся минут на двадцать, а потом лекарь успокоился, уронил голову на стол и тяжело засопел.

"Он спит." - Подумал я и тут-же внес поправку: - "Спит как дитя. События этого вечера сломили его, подавили волю к сопротивлению."

Мне сделалось смешно и стыдно: этот человек сначала внушал мне ужас, а на поверку оказался ничтожеством...

-Доброе утро. Иван Иваныч просит вас не торопиться, потому что завтрака не будет, равно как и обеда и ужина. Примите солнечную ванну у окна. Ждите дальнейших инструкций. Спасибо за внимание. - Механически сказал лекарь, поклонился и вышел из комнаты.

В тот-же миг зазвонил телефон. Я поднял трубку и не поверил своим глазам. Еще вчера вечером вполне зеленая, сегодня трубка казалась ультрамариновой. Что послужило причиной такому перевоплощению? И не сокрыта ли под мнимой простотой внешней метаморфозы гораздо более глубокая суть? Бездна?

Да!

Из трубки полез язык. Я невольно отпрянул, а потом стал запихивать его обратно, поминутно озираясь. В комнату вот-вот должны были ворваться запоздалые гости.

Но язык был упругий, мягкий, горячий. Так просто языка не убьешь.

В тот миг, когда, казалось бы, победа была целиком на стороне моего незваного товарища, меня осенила идея и я сменил тактику.

-Ну, язычок. - Сказал я. Странная фраза? Вот именно! На неожиданное воздействие этих слов я и рассчитывал. Но я проссчитался - язык оказался знаком с этим приемом. Он и сам пользовался им не раз, еще когда был маленьким и неуклюжим, как медвежонок. Нередко свернется где-нибудь калачиком да ошарашивает случайных прохожих. Те от неожиданности раскрывали рты и роняли предметы из рук. А раскрытые рты языку по-душе - он заползает в них и устраивает гнездо. Потом не выкуришь.

"Ага. Он, - подумал я, - ожидал именно такого поворота. Ну а мы его иначе развернем. Как он на это посмотрит?"

С этими мыслями я двинулся к окну. Мгновенно раскусив мой план, язык ринулся наперерез. Мне удалось сбить его с ног и я очутился у окна первым, может быть, за секунду до него, и опустил штору. В темноте языки, как известно, теряются.

Язык действительно смешался.

-Ну вот, - сказал я с удовлетворением, - ты, язык, хоть и девичий, а глупый.

-Но-но! - Воскликнул он обиженно.

-Никаких но!

-Одумайся, оставь свои замыслы! Сей-час сюда войдут!

-Совершенно верно. Сюда войдут с минуты на минуту, чтобы дать мне дальнейшие указания. А знаешь ли ты, дорогой язык, сколько за одну-единственную минуту можно дел переделать? Известно ли тебе, сколько тонн чугуна выплавляют хлеборобы нашей страны за одну минуту?

Язык пристыженно опустил голову. Видно было, что о хлеборобах он впопыхах не подумал, а теперь страшно раскаивается. Подумай он о них вовремя, и все могло бы сложиться иначе.

Что теперь будет?

Куда бежать? Ведь трубка, образно говоря, занята. она повешена, и повешена за дело. Но именно там, в трубке, родина нашего языка! Оттуда он родом! Хоть печать на него наложи, он не станет другим!

И тут меня вторично осенило. "Печать." - сказал я себе. Надо больше свободы печати. Придать историю с языком гласности - этим я убью сразу трех зайцев: языку станет некуда скрыться; мне будет хорошо и привольно; печать тоже не останется в долгу - посмеется.

Я сказал - некуда скрыться... Ну, конечно, меня обвинят в праздном бахвальстве, однако это неправда. Да, я сказал, что пути к отступлению (под двояким влиянием факторов темноты и повешенности) были искусно отрезаны, однако оставался еще один путь, последний и самый чудовищный. Он позволял языку остаться без наказания. Это - путь в никуда. Язык ведь мог запросто воспользоваться темнотой, чтобы заставить меня поверить в то, что его вовсе не было, и ни из какой трубки он не вылезал. Ловушка для профанов, скажете вы, и ошибетесь. Даже самые ученые из ученых мудрецы не раз падали жертвой сомнения в правомерности собственных измышлений. В том и беда, и порок, и старость нашего мира.

Итак, я выхватил из ящика стола печать и мгновенно придал ей языка. Он сопротивлялся, но сил оставалось мало. Девичий все-таки.

Вспыхнул свет и в зал ворвались гости.

-А, здравствуйте! - Закричал я, стараясь придать лицу выражение. Но холодная маска не поддавалась. Черт с ней.

Мне не удалось спрятать печать. Какой-то молодчик пристально посмотрел на руку, в которой я ее сжимал.

-А это что? - Спросил он.

-А это я немножко уборкой решил заняться до вашего прихода. Дай, думаю, пылинки пособираю - а то безделие до добра не доводит. Кто работящ, тот и прав, не так ли?

-Да. - Сказал мой строгий судья и покачал головой. Он мне не доверял. Каким-то образом правда стала ему известна. Наверное, по едва заметным швам на одной из плосокстей реальности он частично или полностью восстановил картину. Впрочем, нельзя исключать и того, что молодой человек был подослан Иван Иванычем.

-Ну, будем признаваться или увиливать?

Я погрузился в раздумья, чтобы выгадать время. Но гости обступали со всех сторон и каждый требовал к себе внимания. Тогда я решился на отчаянный поступок, прыгнул к молодчику и вложил печать в его руку. Так он делался не соучастником, но единственным очевидцем, а значит, я мог с полным правом от него избавиться, что тут-же и было сделано.

-Вынести вон. - Сказал я подошедшему лекарю. Тот кивнул и поплелся за совком и метлой. Тем временем гости занялись своими делами и в комнате стало тихо.

Именно в этот момент я понял, что совершил роковую ошибку, и вовсе не убил языка. На самом деле он незримо присутствовал и управлял ходом событий, подобно тому, как актер кукольного театра управляет куклой.

Мне показалось, что край языка лукаво выглядывает из-за портьеры. И даже в такой малости я не смог сразу разобраться! Портьеру следовало убрать из поля зрения немедленно, а я понадеялся, что все и так образуется.

Зазвонил телефон.

-Нет, нельзя! - Хрипло воскликнул я и ударил по руке. Удар был не рассчитан. Рука начинала темнеть на глазах.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь поднял трубку. Пусть все рушится, но телефон никто не тронет. Ведь язык, я уверен в этом, все еще там.

Зазвонил телефон. Настойчиво. Я с ужасом взирал на язык, розовый. Потом я собрался с духом и проглотил его, не жуя, как маринованный гриб. И в тот-же миг свет сменился приятной, обволакивающей тьмой, прежде чем вспыхнуть с новой силой. Вслед за этим он опять погас и меня бросило в пустоту. Потом все было объято огнем, потом снова тьмой, и опять огнем, и еще раз тьмой. Как частота, так и амплитуда быстро нарастали. Наконец колебания между светом и тьмой перестали быть различимыми, то есть мой глаз отказывался их воспринимать дискретно, видимо, опасаясь перегрузок. Частота превзошла все мыслимые "инфра", достигла отметки "красное" и стабилизировалась.

Так наступил мой Красный День.

 

Глава 5 Андроиды

Не успела дверь за лекарем закрыться, как я живо вскочил, накинул мантию и вышел на балкон. К моему удивлению, перил не оказалось на месте, зато к краю балкона была приставлена металлическая лесенка, по которой я не долго думая спустился. День был знойный, как нередко случается в июле.

На квадратной заасфальтированной площадке без движения стояла девочка со скакалкой. Не обращая на нее внимания, я вошел в парк. Надо мной раскинулись тенистые своды. В отдалении закричала тревожная южная птица. "К чему бы это?" - Подумал я, а потом пригляделся к деревьям и понял, что парк не настоящий. Вопросы отпали.

Навстречу мне по тропе шла группа молодых женщин в крестьянских одеждах. У них были лукошки, полные даров леса, а у одной в руке прутик. Она описывала его кончиком в воздухе круги и овалы, при этом что-то тихо напевая.

Поровнявшись со мной, женщины опустили глаза.

-Бог в помощь! - Радушно воскликнул я. Они промолчали.

-Вы зачем опускаете глаза и молчите? Разве я вам совсем не свойский?

-Не в том дело. - Удрученно молвила старшая.

-Мы находимся при исполнении и не можем завязывать знакомств. - Пояснила младшенькая.

-А кто ваш хозяин?

-Наш хозяин Иван Иваныч! Этот лес принадлежит тоже Иван Иванычу, хотя и не вполне официально! - Заученным хором ответили крестьянки.

-Мы вовсе не крестьянки! - Добавили они, узнав, о чем я думаю.

-Но кто-же вы?

-Мы простые андроиды! У нас нет имен, как нет и внутренних органов. Только оболочка наша подобна той, которую вы привыкли называть человеческой.

-Ага! Вы имеете ввиду облик?

-Да, внешний облик!

-И сердец у вас тоже нет?

-Нет сердец и души, как нет у нас и такой сложной вещи, как личность. Мы бесчувственны и холодны, как лед. Но сила в наших механических телах велика. Наши холодные руки могут задушить ребенка, не моргнув.

"Несчастные! - Подумал я. - Как же они живут?!"

-Мы живем в Медной горнице у Иван Иваныча, она находится под землей. Там нас терзают и мучают, несчастных, но все оскорбления мы сносим с улыбкой, потому что ничего не чувствуем!

-А сами вы оскорблять и мучать - любите?

-О да! Мы охотно причиняем боль, но это не приносит нам радости.

Я начинал проникаться уважением к собеседницам. Они, конечно, сразу раскусили меня и посоветовали зарегестрировать уважение в Распределителе, который тут-же одна из них извлекла из лукошка. Распределитель представлял собой плоский ящичек с рядом клавиш, помеченных цифрами от нуля до девяти. Сбоку из ящичка выходила узкая и короткая никелированная трубочка. Я должен был подуть в нее, после чего нажатием на одну из клавиш подтвердить правомерность выдохнутой эмоции, вернее, дать рациональную оценку ее интенсивности.

-На основании показаний Распределителя, - объяснила с улыбкой старшая женщина-андроид, - нам начисляются баллы, а в конце каждого месяца они суммируются. Результат мы передаем по пневмопочте Иван Иванычу.

-И что происходит потом? - С искренним любопытством поинтересовался я, но осекся, поняв, что нарушил какой-то неписанный запрет. Андроиды изменились в лицах. Еще мгновение назад розовощекие, задорно поблескивающие глазами, теперь они окаменели.

Неизвестно, что ожидало бы меня, не появись в этот момент в конце тропинки фигура лекаря. Обстановка мгновенно разрядилась. Послышались шутки, сначала нервные, шопот, шорох одежд и мягкое постукивание деревянных башмаков по земле. Андроиды снова стали простыми крестьянскими девушками.

-Афанасий Никанорович идет! - С деланным энтузиазмом воскликнула та, что держала в руке прутик.

-Денщик Его Сиятельства. - Шепотом сообщела мне другая. - Сей-час мы вас представим.

-Гм. Мы уже знакомы. Вчера...

-Нет-нет, это был не тот! - Она лукаво подмигнула.

-Правда?

-А вы как думали?

Неожиданно мне вспомнилась девочка на площадке. Ее восковая персона и руки, судорожно сжимающие скакалку. Она не отрываясь глядела на одно из окон второго этажа в левом крыле усадьбы. Почему мне показалось, что она - живая?

-Доброе утро! - Весело приветствовал меня Афанасий Никанорович. - Как спалось? Впрочем, мы уже сегодня виделись.

-С вами? - Уточнил я, при этом улыбаясь, чтобы вопрос можно было принять за шутку

-А то с кем-же? Но вы, я вижу, времени зря не теряете, у окна стоять не стали, как я вам давеча рекомендовал...

-Утром?

-А то когда-же?! Вот, говорю, не стали стоять, а вышли непосредственно к народу...

-К этим девушкам? Крестьянским?

-А то к кому-же? Они битый час по тропинке туда-сюда ходили, все вас дожидались, когда, спрашивают, гость выйдет?! У нас здесь в окрестных деревнях обычай такой - "на нового гостя ходить", как крестьяне это сами называют. Вы подождите, мужики с сенокоса вернутся, тоже к вам пожалуют, а без этого не обойтись. Обидеть их можно ненароком, если начать избегать, выискивать обходные маневры, словом, юлить и изворачиваться без причины. Сами знаете, как у народа все просто устроено: да, нет, прямая линия, цель, вот вам и формула Счастья.

Свои слова Афанасий Никанорович, по-привычке, иллюстрировал жестами. Вдруг рука его застыла в воздухе, а взгляд остановился на лукошке одной из девушек.

-Что это у тебя такое, Фрося, в лукошке? - Спросил он неожиданно низким, хриплым, словно бы каркающим, голосом.

--В лукошке? - Сказала Фрося, жеманно выпячивая алые губки. - У меня? Что вы имеете в виду, Афанасий Никанорович?

-Постыдились бы, ваше сиятельство, так говорить! - Вступилась за девушку старшая подруга. - Неужели не видите, что наделали неловким словом?! Фрося у нас очень легко ранимая!

-У нее в лукошке Распределитель. - Подсказал я, ни о чем дурном не помышляя, и тут-же пожалел об этом. Афанасий Никанорович резко обернулся и блеснул глазами. Черты его лица заострились, на скулах возникли темные пятна. Волосы, до того уложенные на ровный пробор, растрепались и полезли на лоб, уши, шею. Густая смолистая борода встрепенулась.

-Это, - с трудом выдавил он из себя, - у нее не Распределитель. Как вы могли такое заподозрить? Неужели у Иван Иваныча не хватает ума?

-Простите, я допустил грубую ошибку, но теперь понимаю, что прибор, который эти особы предлагали мне трактовать как Распределитель, таковым не является.

-Вот именно! Вот именно! - Афанасий Никанорович с облегчением улыбнулся и его лицу вернулось прежнее выражение. Пятна со скул исчезли.

Фрося отошла в сторону с тропы, присела на пенек и уронила голову. Ей было стыдно и больно. Опасаясь гнева денщика, ни одна девушка не решалась сойти с места, чтобы утешить подругу, но так все и стояли, сгрудившись. В своих черных и белых платьецах, стояли застенчивые гимназистки. Рука с прутиком безвольно повисла. Я вздрогнул.

-Не удивляйтесь. - Механическим голосом, какой я уже слышал утром, обратился ко мне Афанасий Никанорович. - В последнее время участились случаи нападения на одиноко гуляющих крестьянских девушек. Девушки из всех соседних деревень привыкли ходить в школу по этой тропе. Они собираются на опушке у Трансформатора, а потом все вместе идут. Поэтому на них форма и они являются гимназистками. Вам понятно?

-О да! - Поспешно согласился я.

-Позвольте представить вам Ефросинью Дмитриевну, нашу приходскую учительницу, только недавно поступившую. - Афанасий Никанорович кивнул. Фрося поднялась с земли, строго взглянула на девушек поверх очков и подала мне руку.

-Ефросинья.

-Очень приятно.

Ее ладонь была сухой и холодной. Потом, не меняя выражения лица, повернувшись всем телом, она подала руку Афанасию Никаноровичу, но не рассчитала жеста и сбила лекаря с ног.

-Ефросинья Дмитриевна преподает математику. - С улыбкой сказал он, поднимаясь и потирая ушибленное плечо. - Также дает уроки пения и английского. Несмотря на свою молодость, обладает тремя почетными степенями. Человек блестящей эрудиции. В общении нежна. Очень одинока, хотя и тщательно скрывает это. Телосложение у нее, как видите, правильное. Если в полный рост, метр семьдесят будет. Взвешивать не взвешивали, но предположительно шестьдесят.

-Без одежды меньше. - Поправила лекаря Ефросинья.

-Прошу прощения, - неожиданно вспылил Афанасий Никанорович, - мы культурные люди! В конце концов, могли бы воздержаться, Ефросинья Дмитриевна, хотя бы в присутствии ваших подопечных! Девочки еще совсем несмышленые, может быть, и не знают, что такое одежда! Крестьяне у нас в деревнях поздно созревают, до тридцати лет еще дети, а вы начинаете! Сразу видно, что нездешняя, из города прибыли!

-По-моему, она не хотела сказать ничего дурного. - Вставил я, чтобы разрядить обстановку, но только усугубил гнев лекаря.

-А вы чего это за нее заступаетесь?! Сами нездешний, наших порядков не изучили, а туда-же: заступаться! Иван Иваныч покуда закрывает глаза на все ваши выходки, даже слова не сказал, когда вы без спросу опочивальню изволили покинуть...

-Утром?

-А то когда-же? И не пользуйтесь своим положением! Если вам Ефросинью в кураторы назначили, то отнюдь не для баловства...

-В кураторы?! - У меня внутри все сжалось от страшного предчувствия.

-А то в кого-же! В кураторы! Вам же сказано было еще вчера! Помните, вечером на улице? Я же вам сказал ясно: следуйте за мной, у нас для вас найдется кое-что! А вы для нас и пальцем пошевелить не желаете, только лезете куда не следует! Я отчитываю за дело, а вам лишь бы принять участие! Нельзя так, в самом деле! Еще раз себе такое позволите, и, прямо так...

-Афанасий Никанорович! - Резко прервала его речь Ефросинья Дмитриевна. - Кажется, вы превышаете ваши полномочия! Будучи куратором первого уровня, пусть и состоящим в относительно - заметьте, я говорю относительно, но не очевидно - непосредственных отношениях с контактирующим отблеском Иван Иваныча, вы ведете речь о вещах, в которых едва ли разбираетесь, и это в присутствии старшего по рангу!

Сказав так, она повернулась ко мне.

-Вы не обижайтесь на лекаря, он иногда теряет контроль над ситуацией. Иван Иваныч терпит его только как шута, и вы, наверное, могли понять это минувшей ночью.

-А вы, Ефросинья Дмитриевна...

-Можете называть меня Фросей. Звание куратора второго уровня позволяет мне требовать, чтобы меня называли именно так. Конечно, данное требование относится только к вам, пока вы не получите куратора третьего уровня, с которым перейдете на ты. Что-же вы хотели спросить?

-Вы, Фрося, имели ввиду...

-Да, я имела ввиду поведение Афанасия Никаноровича на ужине, устроенном в честь вашего прибытия. Лекарь просто не рассчитал момент для вхождения в гипердименсиональный след отблеска Иван Иваныча. Как следствие, делирий и разоблачение его как андроида.

-Значит, то, что сказали мне девушки про андроидов, правда?

-Да, что касается Афанасия Никаноровича, то он не настоящий. Сей-час перед нами его голограмма. Иван Иваныч не счел нужным извлекать из Серебрянной горницы новое тело, которое может пригодиться в другой раз. Поскольку вы переведены на второй уровень, надобность в человеческом общении с лекарем отпадает.

-Это понятно, но как вы объясните слова девушек о том, что они тоже андроиды?

Фрося озабоченно нахмурилась.

-Вы путаете действительное с кажущимся. То, что вы сначала принимали за деревья, а потом за девушек, - одно и то-же. Смотрите, что сей-час произойдет!

С этими словами она извлекла из сумочки Распределитель.

-Распределитель. - Невольно вырвалось у меня.

-Нет, дорогой мой, это не Распределитель. Это - Трансформатор.

-Но мне казалось...

-В том-то и дело, что казалось!

Она щелкнула тумблером. Телевизор галлюцинаций выключился. С железным звоном, с грохотом все окружающее дернулось, медленно поехало по кругу, потом окрасилось красным и сжалось до размеров точки. Точка рассыпалась созвездиями. Звезды закружились и стали свиваться в спираль. Меня потащило вверх.

 

Глава 6

Очнувшись, я понял, что проспал. На часах семь минут двенадцатого, события прошедшего вечера живы в памяти. Смерть лекаря явилась достойным украшением праздничного стола, она лежала, белая и абсолютно свободная, сложив руки на груди, грудь мерно вздымалась, смерть смотрела в потолок, а лекарь смотрел на смерть. Время от времени он, словно бы выйдя из транса, обращался ко мне, но либо не находил слов, либо терял нить.

Темные волосы смерти лекаря рассыпались по белой скатерти. Это неприятно резало глаза. Какой-то пьяный гость, облокотившись на стол, о чем-то беседовал со своим отражением, а потом, поняв, смутился. Другой человек поил лежащую на столе смерть вишневой настойкой с ложки, как ребенка. Лекарь был бледен от бешенства, но не мог помешать. Ведь его уже не было с нами.

Эхо весь вечер носилось по залу, улыбаясь гостям.

Многие ожидали Иван Иваныча, хорошо зная, насколько невероятно его появление именно в эти часы.

Мне наскучило смотреть на смерть лекаря и я отправился искать Жанну. Никто не мог мне помочь, все были андроидами.

Я нахожу ее на третьем этаже в библиотеке.

Девушка улыбается и поет народную песню. Ее голос тонок и чист, правда, фальшив, но это не беда. Была бы Жанна, а голос можно перековать.

Я кладу руку ей на плечо и произношу свое имя. Жанна перестает петь и, улыбаясь, желает мне приятно провести день.

"Но уже вечер!"

"Ну и что!" - Хохочет шалунья.

Хитринка в ее глазах заставляет меня насторожиться. Сердце леденеет. Жанна поет и улыбается. Книга перелистывается сама собой. Искуственные, пахнущие типографской краской, пальцы девушки рисуют в воздухе перед моим лицом ряд иерограмм, значение которых я понимаю лишь много лет спустя.

Жанна смеется и поднимает с земли кленовый лист.

Ее белые волосы рассыпаются по плечам. Стройная фигура кричит и бьется в немом недоумении. "Все кончено." - Говорю я себе.

По траве катится маленькая собака с ушами и носом. Жанна улыбается...

Она умирает в четыре часа. А теперь семь минут двенадцатого и в дверь настойчиво стучат.

Недовольный, в халате я подхожу и поднимаю тяжелый засов.

-Афанасий Никанорович. Денщик.

-Очень приятно. Егорий. Гость Иван Иваныча.

Денщик кланяется.

-Ввиду наступления Красного Дня, Иван Иваныч ожидают вас в полдень на опушке. У Трансформатора. Сами знаете. Ефросинья Дмитриевна покажет вам дорогу. Кстати, познакомьтесь, Ефросинья Дмитриевна, наш участковый. - Денщик отступает и в дверях появляется молодая женщина в зеленой фуражке. Она скромно кивает и подает руку. Ладонь горячая и сухая.

-Ефросинья. Назначена вашим куратором.

-Мы с вами нигде не встречались? - Спрашиваю я.

-Нет.

 

Глава 7

Долго сказка сказывается, да быстро делается дело. Вскоре мы с Ефросиньей шли по тропе. В траве орали кузнечики. Жужжали пчелы. Стремительно неслись облака по красному небу, касаясь солнца, да никуда не улетали.

На Ефросинье было желтое платье.

Девочка проводила нас взглядом и продолжила прерванное занятие. Сначала она улыбнулась, взглянула на окно второго этажа, а потом заскакала, как бешенная. Веревка в ее руках ожила. Однако, тело девочки при этом оставалось неподвижным.

-Племянница Иван Иваныча. - Мимоходом объяснила Фрося. - Вы, наверное, обратили внимание на то, как странно она себя ведет?

-Да, она не похожа на все то, что я когда-либо видел.

-Бедная девочка на прошлой неделе каталась на роликовых коньках и угодила в раскрытый люк. Это ее шокировало! С тех пор не может отойти. Воспоминания о происшествии возвращаются к ней вновь и вновь. Вечером, вроде бы, начинает забывать, даже смеется и поет, разыгравшись, а поутру все сызнова начинается. Лекарь буквально с ног сбился.

-А разве Иван Иваныч не может оказать содействие?

-Нет, он совсем по другому профилю.

-Гм. А на что жалуется девочка?

-Ой, как вы можете думать такое, разве она когда-нибудт пожалуется?! Она и говорить-то еще не умеет, ведь маленькая! Ну, а жалобы в таких случаях всегда одни и те-же: гнетущая пустота в области поврежденного органа, мнимое его отсутствие, побег от хозяина, а также чувство общей растерянности. Сами знаете, как это бывает, когда повредишься. Если пострадавшему вовремя не ввести успокаивающее, он может впасть в кому и даже умереть.

-Да, в этом вопросе я с вами солидарен.

-В чем именно? - Она насторожилась.

-В том, что может умереть.

-Точно! Как вы самую суть схватили, надо-же, прямо на лету!

-Это мне свойственно.

За разговором мы не заметили, как обогнули невысокий холм и оказались на опушке. Там нам сделалось легко и привольно. Лес шевелился.

Несколько минут мы шли молча, но вот впереди на тропинке показалась группа крестьянских девушек в пестрых платках.

-Ни в коем случае не смотрите на них! - Предупредила Ефросинья. - Отведите глаза и сделайте вид, будто вовсе не замечаете!

-Почему?! Разве они представляют опасность?!

-Всему свой срок. Придет время, и вы поймете, почему, а сей-час делайте все в точности так, как я говорю, если не хотите неприятностей.

Я последовал ее совету и стал смотреть в сторону. О приближении девушек можно было судить по шороху босых ног в невысокой траве подле тропинки. "Почему они сошли с нее? Уступают нам дорогу? Но ведь мы отвели глаза!" - Мгновенно пронеслось у меня в голове. Я затаил дыхание. Мне показалось на миг, что мера предосторожности, задуманная Ефросиньей, не сработает. К-сожалению, опасения оправдались, девушки уловили неуловимые токи и остановились, когда поровнялись с нами. Их ноздри раздувались, шумно втягивая воздух. Глаза напряженно блестели.

-Фрося! - Неожиданно сказала одна из девушек. В голосе сквозили обида и укор. Я уловил движение Ефросиньи, словно пытавшейся отогнать назойливую муху, но не обернулся, чтобы поддержать ее в этой двойственной ситуации, ни на мгновение не забывая о том, с кем имею дело. В воздухе лопнула струна, а откуда-то издалека, из-за кромешного солнца донесся неизбывный гул пассажирского авиалайнера. "Не оборачиваться! Ничего не замечать!" - Гласила посланная мне мысленная директива, которой я не мог ослушаться, даже если бы и захотел.

-Фрося! - Повторила девушка настойчивее. - Ты куда это запропастилась? Мы, как Афанасий Никанорович с гостем ушли, обернулись, а тебя на пеньке-то и нет! Что делать, прямо не знали. Стали звать тебя, кликали по-совиному, да кукушками, да зябликами, а ты не откликалась! Уж думали мы, в болото ненароком угодила, в самую гиблую чащу забрела! Где-же ты ходила все то время, пока тебя искали?!

По ее тону я догадался, что остаюсь вне поля зрения, и это давало мне некоторые преимущества. Поняв это, я расслабился и невольно скосил глаза, чтобы узнать, не той ли девушке принадлежит голос, которая давеча рисовала в воздухе геометрические фигуры кончиком прутика.

-Что ты наделал! - Закричала Ефросинья и схватилась за голову.

Девушки уставились на меня. Голос действительно принадлежал той, что с прутиком, но теперь прутика при ней не было. Затерялся, бедненький, покуда Фросеньку по лесу кликали.

-А! Это вы! - Молвила другая девица, у которой прутика изначально не было. Помолчав она добавила: - Афанасий Никанорович без вас ушли, не дождались. "Встретите нашего гостя, - говорят, - передайте ему от меня поклон и пускай к трем часам на Трансформаторную гору самолично заявится, там его Иван Иваныч ожидать будут, покуда он не придет. Но пусть не опаздывает, а то к вечеру гроза соберется и уже не до дела будет."

Я вопросительно поглядел на Ефросинью, а та улыбнулась, словно ничто в словах девицы не привело ее в смущение. Поняв-же, что меня так озаботило, Ефросинья объяснила:

-Деревенские время отсчитывают по-другому, а мы пока по-старому. Вот и выходит у них три часа. На вашем хронометре как раз будет двенадцать. Вам понятно?

-Да, мне это очень хорошо понятно. - Повторил я, уже научившись за те несколько часов, проведенных с Ефросиньей, не противоречить ей.

-Теперь пойдемте, уже без четверти. А вы, девочки, - она приветливо кивнула им, робко переминавшимся с ноги на ногу и мявшим платочки, - ступайте, пока автобус не ушел. Сами ведь знаете, Йозеф хоть и добрейшей души человек, но как водитель не имеет права дожидаться каждого пассажира. Все-таки график. А ежели на занятия опоздаете, Анастасья Петровна вас за это не похвалит.

Гимназистки кивают. В белых фартучках, с красными цветами, они как бабочки в разжавшемся кулаке мертвеца, мертвой девушки, смерти лекаря. Бьют часы, они убегают, звонко смеясь.

"Я знаю, что мне дана сила, чтобы преодолеть и эти минуты. Но когда мы проснемся, то что увидим?" - Промелькнуло в моем сознании. Я знал, что мне суждено преодолеть... Мохнатые, оранжевые звезды в пустоте. Оранжевая ткань ветра, красный день... Я знаю, меня больше нет или это просто - нашлось ключевое слово, ларчик раскрылся, часы побежали, рассыпались по земле, после чего нога наступила на горло. "Встань и иди!" - Сказали ему. Горло встало и пошло. Глаза поволокло вслед, они стали как вишни. Если бы не это видение, я едва ли смог устоять от соблазна нарушить запрет Ефросиньи и обернуться.

Когда опасность миновала, мы покинули убежище в кустах и двинулись по тропе вглубь леса. Там ревели дикие, антропоморфные птицы-лебеди.

 

Глава 8

Афанасий Никанорович проснулся ночью от страха. Во рту пересохло и зубы казались чужими. В углу спальни за ширмой щелкало и шуршало какое-то существо. Скорее всего, это шевелились половицы и стены, в теле которых расслаблялись утомленные балки несущих конструкций, проползал муравей, ничего существенного, но Афанасий Никанорович покрылся холодным потом. Его сердце забилось, как головка сыра в корзине. Он не открывал глаз и ему казалось, что кто-то стоит у изголовья. Чья-то рука ложится на край одеяла, а под окном безысходно кашляет прохожий.

"Что это, - спрашивал себя Афанасий Никанорович, - игра воображения или сам Дьявол материализовался в неурочный час, чтобы подшутить надо мной?"

Спустя полчаса он успокоился и заснул. Ему приснилась Вечность - холодный смех без конца, и точка сознания, как утлая лодка, неслась в пустоте.

В семь часов Афанасий Никанорович уже был на ногах. Обстоятельно побрившись, он вышел на балкон, чтобы окинуть хозяйским взглядом подворье, по которому бегали злые, невыспавшиеся гуси и кошки. Одни бежали прочь, нервно хлопая крыльями, другие, напряженно фыркая, бежали им вслед. Потом роли менялись: одни, недовольно урча, убегали, а другие спешили по их следам, теряя перья и ударяясь клювами о сельскохозяйственный инвентарь, в беспорядке разбросанный по двору.

В отдалении на сломанных качелях сидела девочка лет двенадцати в оранжевом платье, отлично гармонировавшем с ровным загаром. Темные руки девочки безвольно покоились на ее темных коленях. Она проснулась на рассвете от собственного крика и сразу-же вышла во двор, чтобы немного подышать. Ее глаза сначала горели, а теперь погасли, взгляд застыл на одном из окон второго этажа дома напротив.

"Что она там увидела?" - Спросил себя Афанасий Никанорович, но сколько ни вглядывался, ничего так и не смог разглядеть: все пылало на солнце. Красное солнышко совершало рутинный маневр.

Еще немного понаблюдав за девочкой, которая сидела к нему спиной и ни о чем не подозревала, Афанасий Никанорович покинул балкон.

В коридоре стоял запах старых книг.

На лестнице сквозило.

В холле на стенах неровно висели картины в массивных рамах.

-Доброе утро. - Спокойно произнес Афанасий Никанорович, хотя и понимал, что ему не ответят. Однако Жанна повела себя неестественно: она мгновенно вскочила с дивана и, заломив руки, сделала два шага навстречу брату.

Одновременно с ней с дивана поднялся и Павел Денисович Кржыжановский, врач. Несмотря на ранний час, выглядел он уставшим.

-Простите, я очень спешу. - Проникновенно сказал Афанасий Никанорович и попытался проскользнуть к дверям. Но Жанна оказалась проворнее. С улыбкой она показала брату ключ и опустила его в карман. Павел Денисович расположился так, чтобы, в случае необходимости, оказаться у окна.

Афанасий Никанорович сделал вид, будто хочет воспользоваться застекленной дверью веранды, однако, сделав ловкий маневр, изменил направление, налетел на Жанну и, не дав ей опомниться, принялся бить головой о дверной косяк. Жанна взвыла, но вскоре свыклась со своим новым положением и обмякла. Павел Денисович не отважился прийти на помощь, хорошо зная, с каким опасным человеком ему пришлось бы вступить в единоборство.

Покончив с Жанной, Афанасий Никанорович осторожно уложил ее у стены на участке паркета, свободном от ковра, чтобы не запачкать дорогостоящую вещь, открыл дверь и беспрепятственно вышел на улицу.

На улице было тепло. Девочка больше не сидела на качелях, но стояла на сером камне и смотрела на небо. Качели издавали скрип, потерянно озираясь, а девочка в оранжевом платье стояла на сером. Ее скулы наливались краской далеких пожаров. Такое же зарево играло на потолке неба.

"Пряди ее ниспадающие делаются с годами все более золотыми. - Про себя мимоходом заметил Афанасий Никанорович. - Ее туго натянутая улыбка все хорошеет. Подрастает новый человек, на смену старому."

И пошел он, увидев, что с девочкой ничего особенного не происходит, в лес. В лесу было мокро, но сучья уже просохли.

Молодые грибы кокетливо раскрыли навстречу свету нежные шляпки. Чуть завидев Афанасия Никаноровича, они приняли чинные позы и замолчали, а ведь могли бы о многом поведать. Если вам повезет, они расскажут о том, что происходит под землей, пока вас там нет.

"Черт возьми! - Внезапно подумал Афанасий Никанорович, глядя на солнце. - Кажется, лето пришло!"

Вот неожиданность, а! Ты подумай!

Сладкая водянистая голубика растет на болоте. Афанасий Никанорович частенько посещает болото, чтобы оказаться по шею в целебной трясине. Как врач, он хорошо понимает значимость таких походов. Глупые люди отдают свои последние сбережения за глоток грязи, они продают свои виллы за полванны, свою жену за четверть часа. Не проще ли всем отправиться на болото?

Хорошо летом на болоте! Поют болотные птицы, тихо колышется в воздухе невесомая болотная паутина! Пахнет болотом! Забудьте о своих ничтожных делах и припадите губами к лужице темной, терпкой воды! Это болотная вода! Она исцеляет мертвых и украшает прокаженных!

Если вы по какой-либо причине боитесь идти на болото ночью, то успокойтесь и попытайтесь взять себя в руки. На болоте, тем более, ночью, вам ничто не угрожает. Болото, само по себе, совершенно безвредное, даже безобидное. Вредны существа, его населяющие, это правда, но они никогда не нападают первыми.

Ужас, вселяемый болотом, - ничто по-сравнению с благодатным влиянием испарений. Но лучше всего оказаться на болоте не ночью, а ласковым утром.

Насытившись земляникой (имеется ввиду, конечно, голубика) и искупавшись, Афанасий Никанорович вышел на сухую тропинку и быстро зашагал по ней, спеша прочь с этого гиблого места - болота.

Вскоре впереди что-то блеснуло. Это была группа смеющихся, пахнущих цветами крестьянских девушек. Они были робкие, очень часто закатывали глаза, мотая при этом головами и размахивая руками. Некоторые курили длинные папиросы.

"Какой позор! - Подумал Афанасий Никанорович. - Мы их воспитываем, а они к папиросе тянутся! Правильно пословица говорит!"

Девушки озирались, словно впервые оказались в этом лесу.

-Здравствуйте, Афанасий Никанорович! - Чинно молвила одна.

Афанасий Никанорович прокашлялся и погладил бороду.

-Здравствуйте, девицы, а вы зачем в лес без спросу ходите?

-Нам Иван Иваныч особое поручение имели место быть выдавать. - Отвечала скромная девушка.

-И какое-же?

-Вам к восьми вечера чтобы быть неукоснительно иметь волю явиться к Трансформатору, там и гость наш будет дожидаться иметь место. Жанна, сестра ваша, тоже пускай явится к Трансформатору, так Иван Иваныч прямо и велел передать вам при встрече быть. Жанна, говорят, пускай обязательно придет, а то не быть места делу иметь происходить быть.

"Что это она, говорить разучилась?" - Промелькнуло в сознании Афанасия Никаноровича.

-Нет, - объяснила за подругу другая девушка, - просто она от смущения немного волнуется и путает слова.

-Ах вот оно что! Ну, передайте Иван Иванычу, что все с моей стороны сделаю, что в силах. Однако, за Жанну ручаться не могу, потому как убил ее, грешным делом, нынче. Передайте, впрочем, что ничего страшного, я ее подле стены уложил, как живую, да и Павел Денисович при ней остался, а он все-таки врач, свое дело неплохо знает.

Сказав так, Афанасий Никанорович хотел было откланяться, но неожиданное дуновение ветра принесло с далекого луга запах свежего сена. И вдоль позвоночника пробежал холодок.

-А ведь вы лжете! - Резко произнесла девушка, державшаяся доселе чуть поодаль.

-Ефросинья?!

-Да, очевидно, вы не ожидали меня встретить именно при таких обстоятельствах. Оттого и позволяете себе лишнее.

-Но что, что я себе позволил?! Ведь ничего и не сказал лишнего, видит Бог! - Взмолился несчастный, дрожащий лекарь, а дуновение ветра улетело обратно, унося пригоршню лесных запахов, чтобы бросить их в чистом поле.

-Вы сказали, что Жанны больше нет, а между тем, она была с нами еще четверть часа тому назад. Кроме того, всем известно, что Павел Денисович не имеет к этой истории никакого отношения, поскольку воссоздан Иван Иванычем с сугубо прагматической целью - скрасить кое-кому минуты утренней меланхолии. Жанна, бедняжка, по утрам очень страдает после того случая с люком и не может улыбаться. А сами вы, Афанасий Никанорович, по-профессии врач, и с вашей стороны очень глупо пытаться скрыть данное обстоятельство. Наконец, по вашей реакции на слова девушки о том, что к Трансформатору следует явиться не позже восьми, я без труда определила, насколько безразлично вам все это дело. Наш гость, напротив, проявил в схожей ситуации заинтересованность и без труда прошел через испытание.

-Гость? А где он сам? Мне казалось, вы вместе вышли? - С деланной наивностью спросил лекарь.

Ефросинья холодно улыбнулась.

-Не старайтесь казаться глупее, нежели вы есть, Афанасий! Ночь без сна на празднике Красного Дня могла не лишить сил только такую вторичную креатуру, как вы. Кстати, Иван Иваныч просит вас разбудить гостя в одиннадцать. Надеюсь, излишне объяснять, как важна точность в исполнении этого поручения. Помимо прочего, у вас появляется шанс загладить свою вину и принести хоть какую-то пользу.

Лекарь, догадавшись, что его простили, подобрался, кивнул и щелкнул каблуками. Было без четверти одиннадцать.

 

Глава 9 Жанна

На серой заасфальтированной площадке, формой напоминавшей раковину, в глубокой задумчивости стояла бледная девушка с распущенными волосами. Черные листья летели над землей. Ветер рисовал хрупкую фигуру. Одной ногой девушка была не от мира. Правую руку она прижимала к груди, а другая безвольно повисла вдоль тела.

Меня заинтересовали причины, побудившие деву впасть в такую опасную задумчивость. Я собирался через форточку окликнуть ее, но в дверь настойчиво постучали и все за окном свернулось, отпрянуло, и даже дева вздрогнула, а потом повернулась на несколько градусов, переведя взгляд со стены на одно из окон второго этажа.

За дверью стояла, скучая, невысокая, но коренастая блондинка лет тридцати. Ее глаза живо блестели. Это была Жанна. Накануне она показалась приятной, но теперь на ней были темно-синие брюки и коричневый свитер. Лицо расширилось, оплыло с одной стороны, нос удлиннился, скулы сделались еще острее, а рот заметно уменьшился, хотя его очертания прояснились... Нижняя губа справа была словно оттянута. Образ производил отталкивающее впечатление, в связи с чем я расстроился, однако не спешил выдавать чувств.

-Доброе утро, Егорий, мы надеемся, что ночь вы провели хорошо. - Сказала Жанна и попыталась войти, но я не дал себя обмануть, сделал шаг в коридор и осторожно, стараясь не хлопнуть, прикрыл за собой дверь. В замке что-то мягко щелкнуло.

-Я был в дверях и собирался выйти. Не станем терять времени.

-Ваша правда. - Согласилась Жанна. - Афанасий Никанорович ждет вас в холле. Он повредил ногу и потому просил меня подняться и разбудить вас, если вы еще спите.

-Я никогда не поднимаюсь позже одиннадцати, о чем вам должно быть известно.

-Да, вчера в разговоре мы коснулись этого обстоятельства. Однако, Егорий, не обращайте внимания на мои слова, которые ничего не значат. - Печально молвила Жанна и объяснила, что чувствует себя плохо, как всегда по утрам.

-Мигрень? - Участливо осведомился я. - Головокружение? Чувство общей потерянности? Или что-нибудь другое, ведь недугов не счесть?

-Другое. - Призналась она и доверчиво, проникновенно помотала головой, стараясь при этом не менять выражения лица. По этому признаку я без труда догадался, что у несчастной женщины микропаралич лицевого нерва и с души словно свалился камень. Ведь бывают заболевания куда более серьезные. Хорошо знать, что с близким вам человеком все в порядке.

Но тут-же мне пришлось раскаяться в поспешном выводе. "Никогда нельзя исключать худшего, - поучал я себя, пока мы шли к лестнице, - но исходить надо всегда из обратного. Не исключено, что у женщины поражены центры вегетативной нервной системы, как следствие, атрофия тканевых структур половины лица, шеи, может быть, груди. Природа этого заболевания пока не изучена, а значит, я не вправе чувствовать себя в безопасности до полного прояснения."

-Скажите, Жанна, а вы очень страдаете? - Осторожно начал я. Она резко остановилась, не дойдя до лестницы, хотела вымолвить что-то, но не нашла слов. Только по глазам можно было судить о волнении, охватившем ее, лицо-же оставалось безучастным.

-У вас что-нибудь болит? - Уточнил я, поняв, что Жанна могла неправильно истолковать вопрос.

Она беспомощно посмотрела по сторонам. Потом неожиданно сделала шаг к лестнице, на миг замерла, собираясь с силами, после чего повернулась ко мне лицом и обеими руками, отведя их за спину, оперлась на широкие мраморные перила. Обретя таким образом точку опоры, она обрела и утерянное самообладание. Одновременно с этим к ней вернулся дар речи.

-Это впервые случилось, когда мне было семь лет. - Сказала она.

-Ах вот оно что!

-Когда мне исполнилось семь лет, этого еще не было.

-О! Я понимаю, каково ребенку такое пережить!

-Но потом оно началось. Я улыбалась все реже, и никто не знал, отчего это так. Меня пытались рассмешить. Но... Такой уж был у меня склад... Шутить со мной пытались и покупали игрушки.

-Но это не помогало. - Догадался я.

-Правильно! Как вы узнали, что я именно это хотела сказать?

-Гм. Некоторые опыты, проведенные в ходе взаимообращения в социуме, позволили мне выработать ряд действенных методик, пригодных, в частности, для так называемого предвосхищения невысказанных слов собеседника. Но что было дальше, после того, как вас пытались рассмешить?

-А дальше все было хорошо. - Нервно бросила Жанна, кажется, раскаявшись в том, что позволила себе откровенность с человеком, в-сущности, малознакомым. Голос ее прозвучал глухо, а глаза сузились. Взгляд остановился на массивной вазе из серого камня, одной из двух. Край нижней губы значительно выдался вперед и вниз. Женщина забыла о моем присутствии и обмякла. Она прислушивалась к звукам, доносившимся через лестничный пролет из холла. Там кто-то мерно мерял пространство шагами, нетерпеливо поглядывая на часы и покашливая в кулак. Минутой позже с Жанной стало происходить нечто странное: руки, лежавшие на перилах, начали ритмично подергиваться, а колени подгибаться. Сама она то наклонялась вперед, то откидывалась, зависая над перилами. При этом ее сузившиеся глаза не двигались, как если бы она была мертвой.

Невыносимое чувство протеста поднялось во мне при виде отсутствующей Жанны. Не отдавая себе отчета в действиях, я протянул руки к ее лицу и, захватив кожу на скулах, стал заворачивать от себя и вверх.

-Улыбнись-же! - Шептал я сквозь зубы. Жанна не реагировала.

Ее голова безвольно откинулась. Я убрал руки. Тело женщины, не сгибаясь, медленно накренилось, рухнуло, с глухим стуком покатилось по лестнице и замерло площадкой ниже в том положении, в котором Жанна только что стояла передо мной: руки отведены за спину, ноги чуть согнуты в коленях, голова откинута назад и в сторону.

В два прыжка достигнув площадки, я с чувством тревоги подошел к Жанне и наклонился. Левая часть лица женщины откололась от головы и лежала на мраморе пола, поблескивая розовой изнанкой, мягкой и упругой на вид. Голова оставалась в прежнем положении и не касалась пола, поскольку тело пребывало "лицом" вниз. Один глаз оставался полуприкрыт веками, а другой полностью лишился покровов и вздрагивал на жестком прутике зрительного нерва. Оба глаза сосредоточенно и, в то-же самое время, несколько отрешенно глядели на черный треножник канделябра, отлетевшего от толчка к противоположной стене.

Я дотронулся до руки Жанны. Кожа была мокрая и горячая, под ней что-то переливалось. Со значительным усилием мне удалось прижать руку к спине, но она немедленно вернулась в прежнее положение, из чего я заключил, что тело Жанны сделано из какого-то необычайно прочного и упругого сплава, хотя и парадоксально ломкого, как было видно на примере лица.

На всякий случай, я опустился на колени подле Жанны и осторожно приподнял и отвел в сторону складки свитера, мешком опускавшегося на пол, таким образом, что ткань оказалась натянутой на груди. Это понадобилось мне для того, чтобы выяснить, насколько правильным было первое впечатление, согласно которому, женщина не изменила позы с момента падения. Так и было: она касалась пола только в четырех точках, это были колени и соски.

Убедившись в том, что Жанне ничто не угрожает, я потерял к телу интерес и покинул площадку.

Стоило мне войти в холл, Афанасий Никанорович, на протяжение четверти часа нервозно ходивший кругами, в комическом изумлении застыл. А Павел Денисович уронил свернутую в трубку, измочаленную газету и нерешительно поднялся с дивана, чем, видимо, нарушил какие-то правила, установленные для ритуала утреннего приветствия.

-Павел! - Укоризненно прошипел лекарь. - Ты-то уж сидел бы, а не лез, не зная брода и не ведая, что можешь натворить!

Павел Денисович густо покраснел и вернулся на диван, после чего, бросив осторожный взгляд на лекаря, поднял газету, расправил ее и углубился в чтение.

Афанасий Никанорович снова обратил ко мне изумленное лицо.

-Вы уже на ногах, Егорий! Надо-же! А мы вот здесь как-раз решаем, будить или обождать! Павел Денисович говорит, да, обязательно надо послать кого-нибудь, ту-же Жанну, а я ему говорю, нет, ночь у нас праздничная выдалась, отдых гостю сей-час нужен, обождем еще немного, а потом я сам к нему отправлюсь, прямо к постели чайку горячего - это дело! Мне Павел Денисович все на часы указывал: двенадцатый, говорит час! Но я ему говорю: обождем, так или иначе, день не в разгаре, еще до полудня жить и жить, только солнце успело разгореться и все впереди! Да и спешить некуда, ведь не неволя тут у нас какая-нибудь, а наоборот: для отдыха наш дом приспособлен лучше некуда! Но вы, Егорий, я погляжу, всех хитрее оказались! Прямо так нас и обескуражили, чем подтвердили хорошее впечатление, оставленное вами-же в прежние времена. Теперь не станем терять времени, но пойдемте на опушку, куда Иван Иваныч просил вас к часу прибыть собственной персоной! Ефросинья, кураторша ваша, к нам по дороге присоединится, так я вас заодно познакомлю. Потом и Жанна прибудет, вот только меланхолия утренняя у нее закончится. А пока она в постели и пусть еще поспит, ведь ночь не спала, бедняжка, да и поутру, чуть свет, сразу во двор - так и стояла там на ветру, волосы распущены, у меня, вы не поверите, слезы на глаза наворачивались. Раньше Жанна совсем другая была, смеялась часто, с подругами через веревочку прыгала. А теперь беда пришла и к нам, но с кем не бывает, все мы болезням подвержены! Пойдемте-же, Егорий, не будем задерживаться!

-А Павел Денисович? - Пробормотал я, сбитый с толку. Воцарилось молчание. Павел Денисович сосредоточенно шуршал газетой и хмурился, разглядывая заголовки.

-Павел Денисович не имеет к нам никакого отношения. - Внятно, чеканя каждое слово, произнес Афанасий Никанорович.

-В самом деле?

-Он приходит по утрам иногда только к Жанне, если последняя чувствует себя крайне плохо. По иным дням Павел Денисович не приходит. Это понятно?

-Это понятно. Но насчет Жанны я имею честь вам кое-что сообщить. - Сказал я и многозначительно замолчал. Однако, вопреки моим ожиданиям, Афанасий Никанорович недобро цокнул языком и покачал головой, вместо того, чтобы заинтересоваться.

-Ну и что? Кто о ней не слышал?

-По-моему, я случайно оказался непосредственным свидетелем смерти вашей Жанны.

-Что вы говорите?! - С ехидной улыбкой воскликнул Афанасий Никанорович. - Смерти?! И что-же прикажете под этим понимать?

-Под чем именно: моим невольным...

-Под всем! - Он перешел на крик и двинулся в мою сторону, сжимая кулаки.

-Это должно быть вам виднее... - Бросил я на ходу, отступая за кресло. Неожиданно Афанасий Никанорович смягчился и голос его зазвучал почти ласково.

-В том-то и дело, что мне виднее. Вы, Егорий, конечно, человек неглупый, но иногда полный идиот.

Мне это высказывание едва не успело показаться обидным, но, по-счастью, чувства были поставлены на место и больше не лезли.

-Нет, не спешите обижаться, - продолжал Афанасий Никанорович, - не спешите, поскольку не на что. Рассудок сделал из человека идиота, а под последним я, как врач, понимаю сугубо клиническое явление или, вернее было бы сказать, социальное. Однако, как денщик Его Сиятельства, я понимаю под идиотом нечто большее. Не мне вам объяснять, насколько порочным является массовая приверженность ценностям, поставленным с ног на голову, которую диктует практиковать именно рассудок. Рациональное осмысление частей может подчас оказать существенную поддержку тому, кто хочет подойти к иррациональному осмыслению целого, но на переходе от одного к другому нас ожидает ловушка: мы не можем преодолеть бездну. Решение проблемы в решительном отказе от разделения методов познания на рациональные и интуитивные. Назвав вас "полным идиотом", я манифестировал высочайшую степень уважения, которое мы все испытываем к вам, а как оскорбление вы должны были истолковать выражение противопоставления и ограничения: "но иногда".

-А ведь именно это выражение и обидело меня, Афанасий Никанорович! Неужели вы подумали, что обида спровоцирована "идиотом"? За кого-же вы меня принимаете, если так думаете?! Не грешите ли вы в мыслях ваших и не идете-ли супротив Истины, служить которой однажды поклялись?!

Афанасий Никанорович стал ниже ростом и посерел.

-Вы правы. - Выдавил он из себя после минутного раздумья. - Правы, черт возьми! И правильно мне Жанна, сестра моя, говорит: не святой ты человек, Афанасий, но такой-же, как первый встречный! Миллионы таких ползают, будто поганые черви, по миру, и ты из их числа, только жалеючи взял тебя Иван Иваныч в услужение, а потом выкинет, как кусок целлофана! Права Жанна! И вы, Егорий, в правоте вашей не сомневайтесь, а на ложь мою внимания не обращайте, ибо она стоит меньше гроша и ее тоже выбросят вон, когда наступит час решающей Трансформации, а ждать этого часа теперь осталось недолго, видит Бог. А вот, кстати, и Жанна! Жаннушка!

Меня бросило в дрожь и я стремительно обернулся в ту сторону, куда, произнося последние свои слова, смотрел Афанасий Никанорович.

За те несколько минут, протекшие с момента, когда я ее оставил лежащей на площадке, Жанна успела привести лицо в порядок, но была неестественна бледна. Кроме того, у нее, видимо, не оставалось времени сменить свитер, набухший жидкостью, которая сочилась сквозь поры, пока тело собиралось с силами, чтобы ожить, и потому на плечи был накинут халат, слишком просторный для Жанны. Он был плотно запахнут и опоясан шелковой лентой, которая, как я сразу-же вспомнил, еще недавно стягивала шторы у высокого окна на лестнице.

Жанна, не обращая на нас внимания, неуклюже пересекла холл и остановилась подле двери.

-Опять на улицу просится. - Вполголоса объяснил мне Афанасий Никанорович.

-Разве дверь заперта? - Удивился я.

-В том-то и дело, что нет. И вы можете судить о степени меланхолии Жанны хотя бы по тому, как беспомощна она в такой простой, на первый взгляд, ситуации с дверью. Прямо и не знаю, что делать? Выпустить? Так ведь в лес ненароком забредет, а там ямы. Деревенские девушки, правда, как раз нынче по-грибы собрались, но кто знает, в какую сторону девочка решит отправиться. Может так получиться, что и на болото.

Я хотел спросить, не имеет ли смысл поручить уход за Жанной Павлу Денисовичу, но воздержался, не забывая о недавней реакции денщика на это имя. Вместо этого я высказал решимость выйти вместе с Жанной и проследить за ней.

Афанасий Никанорович сжал губы и помотал головой.

-Нет, Егорий, мы отправимся втроем. Я и сам рад возможности выйти из дома, а то засиделся в последнее время за работой, так что белого света не вижу и давно позабыл, как шелестят листья в лесу. Кроме того, что прогулка будет полезна с чисто человеческой точки зрения, она не войдет в противоречие и с заданием, при исполнении которого я в настоящее время нахожусь. Жанна, скорее всего, пойдет в лес, а ведь именно туда лежит наш путь. Таким образом, пути совпадают, пусть это и покажется вам преждевременным, даже поверхностным выводом.

-Что вы, Афанасий Никанорович, я уверен, что пути совпадут! - С воодушевлением поддержал я денщика.

-Так значит, сей-час все вместе и выйдем! - Обрадовался он. - Обождите только, Егорий, пока я некоторые дела по дому улажу. Поручения надобно прислуге выдать, а не то хозяйство кувырком пойдет.

Я выразил готовность ждать и Афанасий Никанорович, деловито размахивая руками и перешагивая через три ступени, побежал в подвал, где обитала и томилась прислуга, где ее, как мы знаем, мучали. Дробный стук каблуков Афанасия Никаноровича еще несколько минут доносился снизу, все тише, делаясь эхом, а потом внезапно все звуки оборвались.

Как только это произошло, Павел Денисович бросил газету, вскочил с дивана и в один прыжок оказался у двери.

-Жанна! - Бормотал он, пытаясь поймать неподатливую руку девушки. - Жанна, очнись! Что они с тобой сделали?

Жанна не реагировала и потому Павел Денисович решил обратиться ко мне.

-Вы, как гость, не имеет права оставаться равнодушным! Разве не видите, что происходит с ребенком?

-Простите?

-Жанна, еще недавно жизнерадостная девочка, посмотрите, во что превратилась! Ни кровиночки теперь нет в ее веселом прежде лице! Она напоминает мне знаете кого? Манекена!

-Мне она тоже напоминает манекена. - Сказал я. - Ну и что? Вы напоминаете манекена, я вам кого-то напоминаю. Что с того? Неужели хоть одна звездочка погаснет от наших ненужных взаимонапоминаний?

-Не в том дело! - Горячо прервал мою речь Павел Денисович. - Вы же не знаете самого главного, а именно, того, что Жанна - ребенок! Ей еще не исполнилось двенадцати, а по виду она тридцатилетняя женщина! Афанасий за сестру ее держит, вы подумайте!

-Я подумаю. - Холодно пообещал я и отвернулся к окну. Павел Денисович принялся теребить Жанну за плечо, так что тело несчастной девушки заходило ходуном, а туфельки беспомощно застучали по паркету. Не в силах больше терпеть, Жанна неожиданно всхлипнула и вышла из оцепенения.

-Ах ты! - С трудом выговорила она и лицо ее исказилось от боли. Однако, невзирая на недомогание, она подняла руку и ногтями вцепилась в горло Павлу Денисовичу, который не ожидал этого и не успел отпрянуть.

-Помогите мне! - Ломающимся, хриплым шепотом попросила Жанна. Догадавшись, что она ждет моей помощи, я подбежал к Павлу Денисовичу сзади и с отлета нанес удар в затылок подсвечником, случайно оказавшимся под рукой. Павел Денисович неприятно взвыл и схватился за голову, но я продолжал наносить удары, пока он не взял себя в руки.

Передвинув тело в угол, я сорвал занавеску, тщательно протер пол и стену, а потом накрыл материей лежащего, расправил складки, а подумав, взял с дивана газету и положил у изголовья.

Жанна залилась краской. В ее взгляде можно было прочесть немую, не требующую слов признательность.

-Жанна, я сей-час вернусь, а ты не двигайся с места и, если Афанасий Никанорович вернется раньше меня, не ждите, но ступайте к опушке, а я вас догоню. Ежели встретите Ефросинью, передайте, пускай идет мне навстречу: нам с ней предстоит многое обсудить.

Снабдив Жанну инструкциями, я пошел искать ванную, укоряя себя за то, что поддался эмоциям и воспользовался подсвечником, хотя в углу стоял канделябр, точная копия которого столь хорошо зарекомендовала себя недавно на лестнице.

В ванной комнате было прохладно и белели стены.

 

Глава 10

Приняв душ, я надел свежую рубаху, приготовленную для меня, и вернулся в холл. Павел Денисович с Жанной вели оживленную беседу, устроившись на диване. Жанна сидела, поджав ноги под себя, и выразительно жестикулировала. Ее жесткие волосы цвета пшеницы сзади были свободно собраны и перевязаны черной шелковой лентой.

Павел Денисович сидел, выпрямив спину, одной рукой неловко облокотившись о массивный валик дивана, и старался не менять положения. На нем был смокинг и это его очень сковывало. Он практически не принимал участия в беседе, но лишь изредка, когда Жанна делала паузу и вопросительно поднимала брови, произносил что-нибудь нейтральное из числа тех реплик, которые принято бросать, не задумываясь.

-Представляете, Павел Денисович, мне Иван Иваныч руку подает да приговаривает, ну, Ефросинья, время пришло тебе со мною уйти, а откладывать не нужно, потому как сей-час подходящий момент, а потом все изменится и ты увлечешься чем-нибудь, в ущерб нашему Делу! И ладонь мою сжимает, думая, будто я - и есть Ефросинья! Это во сне, но словно явь. А подле Иван Иваныча ребенок стоит лет четырнадцати, беловолосый, как старик, и глазами этак странно поблескивает, так что мне делается не по себе.

-Да. - Механически согласился Павел Денисович.

Жанна до этого момента сидела ко мне спиной, но вдруг повернулась, почувствовав, что в холле находится посторонний. Сначала она не узнала меня и тревожно нахмурилась. Но спустя минуту в ее глазах зажглись приветливые огоньки.

-Ах, это вы, Егорий! - Прощебетала она. - Уже на ногах! А Афанасий Никанорович наверх пошел вас будить, странно, как это вы с ним разминулись, ведь лестница у нас только одна в доме!

-Я спустился гораздо раньше, чтобы принять душ. - Объяснил я причины недоразумения. Жанна понимающе кивнула, однако тут-же предположила, что я все-таки столкнулся с Афанасием Никаноровичем на лестнице или даже в дверях, но запамятовал.

-Постарайтесь вспомнить, это очень важно! Афанасий Никанорович был с нами все утро, а незадолго до одиннадцати отлучился, чтобы вас разбудить. Прошло уже двадцать минут, а он не возвращается. Я слышала на лестнице шум, словно бы кто-то упал с большой высоты, и долгое отсутствие Афанасия Никаноровича начинает меня тревожить.

-Да, это так. - Согласно кивнул Павел Денисович, а потом, опасаясь показаться неучтивым, кивнул еще раз, преданно глядя на Жанну.

Я вызвался проследовать наверх в спальню, которую покинул незадолго до одиннадцати, и, в случае, если Афанасий Никанорович находится там, передать ему просьбу Жанны. Поскольку никто не стал возражать, я немедленно вышел.

На площадке все оставалось по-прежнему. Жанна лежала на полу в той позе, в какой я ее оставил здесь четверть часа тому назад. Изменилось только освещение, поскольку исчезла лента, скреплявшая шторы с левой стороны, и они теперь закрывали окно. Я ненадолго задержался, чтобы, отведя край шторы, увидеть девушку с распущенными темными волосами. Она стояла на возвышении, образованном скальной породой, едва заметно наклонившись вперед навстречу ветру, который гнал волны по высокой траве и заставлял трепетать невесомое платье, прижимал к груди полупрозрачную ткань.

Далеко на опушке, на склоне крестьянские дети в белых одеждах играли в лапту. Деревья и буйный подлесок мешали им играть, но они не обращали внимания на досадные мелочи. "Дети." - Сказал я себе и опустил штору.

Прежде чем войти в спальню, я на всякий случай приложил ухо к двери. Стало слышно, что глубоко под землей работает электромотор и стучат топоры. За дверью все оставалось спокойно.

Я положил ладонь на ручку и в этот момент услышал шаги. Кто-то двигался в мою сторону по коридоу, проходившему через все здание. В том крыле, о чем позже мне поведала Ефросинья, окна оставались зашторенными в любое время суток, поэтому конец коридора терялся в густой темноте. Когда идущий поравнялся с первым незашторенным окном, я без труда узнал Афанасия Никаноровича. Он шел очень странно, прижав выпрямленные руки к телу, мерно раскачиваясь и глядя прямо перед собой. Заметив меня, он вздрогнул и принял свой обычный вид, поправил очки на носу, улыбнулся. Потом, отчего-то смутившись, отвел глаза.

-Доброе утро! - Приветствовал я его.

-Утро доброе! Раненько вы, однако, поднялись! - Афанасий Никанорович в деланном изумлении всплеснул руками, глядя в окно. - А мы, признаться, не решались вас будить спозаранку! В одиннадцать подошли к дверям, прислушались, а у вас тишина, ну, думаем, лучше повременить. Кстати, прошлись по коридору в тот конец, там пробки давеча перегорели, мастера надобно вызвать из жилконторы.

Он внезапно оборвал речь и проницательно взглянул на меня. Я хранил молчание.

-Но, поскольку вы уже поднялись, - продолжал Афанасий Никанорович, снова отведя взгляд к окну, - необходимости входить в спальню, чтобы вас разбудить, у меня нет. Пойдемте скорее вниз, а не то Жанна без нас выйдет и потом мы ее не найдем! Так ведь у дверей и стоит, бедняжка, с самого рассвета, дождаться не может, умоляюще то на меня глянет, то на Павла Денисовича: когда, мол, можно будет на улицу?! Но с Павла какой спрос? Он никакого отношения к нам не имеет, о чем, кстати, я вам давеча докладывал, но вы подзабыли.

-Нет, отчего-же, я помню!

-Вот и хорошо! Хорошо! - Он несколько раз повторил это, бессознательно потирая руки, потом вдруг опомнился и, решительно схватив меня под локоть, устремился к лестнице.

-Постойте! - Запротестовал я. - Отпустите-же мой локоть, Афанасий! Я только выглянул за дверь, услышав ваши шаги, а выходить не собирался! У меня еще чай на столе недопитый!

-Ой, ой, простите! - Пробормотал Афанасий Никанорович.

-Ступайте вниз, а я спущусь через минуту, вот только чай допью, и сразу к вам.

-Только пообещайте не задерживаться, Егорий, ведь уже двенадцатый час, а в два мы должны быть на холме у Трансформатора. Путь туда неблизкий.

-Конечно, я же сказал, что мне потребуется минута, самое большее две! Обещаю тотчас-же по свершении неотложных дел присоединиться к вам. Жанну я уже предупредил, так что она беспокоиться не будет.

-Ах! Что-же вы сразу не сказали?! У меня прямо с души камень упал, я ведь, откровенно говоря, только за девочку беспокоюсь! - Афанасий Никанорович приложил руку к груди и поморщился.

-Что, - испугался я, - сердце прихватило?!

-Нет, это я вам показываю, как беспокоюсь за девочку. Ни на минуту не покидаю ее мыслями. Ведь она только кажется взрослой, а на самом деле ребенок, еще и двенадцати ей нет. После того, как погибли родители, я был ей заместо отца, так что вы понимаете, насколько привязался. Если с ней что-нибудь случится, видит Бог, наложу на себя руки.

-Ну что вы! Как можно?!

-Нет, вы неправильно поняли. Это я лишь образно, в общих чертах, выражаю свое отношение к этому делу. Но, однако, мы заговорились, а у вас чай остывает. Не буду вас дольше задерживать.

-Встретимся в холле! - Пообещал я. Афанасий Никанорович кивнул и, не произнося больше ни слова, направился к лестнице.

Подождав с минуту, пока звук его шагов не затих, я вошел в спальню.

Несмотря на то, что половицы заскрипели и дверь за мной, подгоняемая сквозняком, захлопнулась, издав при этом глухой треск, Ефросинья не шелохнулась, так что создалось впечатление, будто она ничего не заметила, даже того, что я куда-то выходил. Она стояла у окна все так-же царственно, легко, с охотою, но без принуждения, расправив плечи и свысока взирая на проносящиеся облака.

Я подошел и заглянул ей в лицо, узкое и белое, словно выточенное изо льда, а потом проследил за взглядом и впал в задумчивость. Небо, в бездне которого пересекались трансформирующие реальность лучи, раскалывалось от напряжения. Делалось все светлее. Мы стояли молча.

-Да. - Вдруг молвила Ефросинья. Как зачарованный, я повторил за ней это слово. Взгляды под облаками на миг застыли параллельно друг другу.

-Да, - сказала она, - мы все роботы. Ты тоже, не спорь.

-Но как же так, Фрося?! Разве мы не живые?

-Отчасти, но тем более мы роботы, чем живее в нас журчит кровь, чем горячее чувство и яснее мысль.

-Ты не похожа на робота. Ты похожа на мою смерть. - Признался я.

-Да, я не похожа и похожа. Твоя точка зрения теперь истинна. Тем не менее, от наших взаимных напоминаний ничего не изменится.

Я понял, что она ведет речь о чем-то, очень хорошо ей известном, и не стал спорить, вернее, вдаваться в детали. События последних лет научили меня целиком полагаться на интуицию, а та подсказывала верить Ефросинье, познавшей холод и бросившей взгляд в бесконечность.

-Да, - повторила она. Я опять согласился и осторожно повернул голову. На устах Ефросиньи пылала ледяная улыбка. Прямо ей в глаза било солнце, разгоревшееся, невыносимое, но даже этого, казалось, Ефросинья не замечает.

Мы постояли так еще несколько минут, а потом Фрося, спохватившись, посмотрела на часы. Угадав ее мысли, я сказал, чтобы она меня не ждала, но спускалась в холл к Афанасию Никаноровичу и Жанне.

-Выходите без меня, а я присоединюсь к вам, как только улажу оставшиеся формальности. Надеюсь, это не займет и минуты.

-Я могу подождать здесь. - Сказала Фрося, но я покачал головой.

-Нет, мне потребуется уединение. Дела сугубо служебные и я не вправе втягивать посторонних. Не обижайся, Фрося, но делай так, как я говорю, и все будет хорошо.

Почувствовав в моем голосе угрозу, Ефросинья холодно попрощалась и вышла. В тот же миг за стеной пробили часы.

Я разложил на столе бумаги, закатал рукава, заточил карандаш, приготовил стакан воды и уже готов был погрузиться в работу, но, занеся руку, насторожился. Дело в том, что со стороны двери донесся шорох, словно кто-то проводил, едва касаясь, по ней ладонью. Потом послышался скрип половиц в коридоре и сдавленный стон. Только после этого в дверь постучали.

-Да что-же это, ни минуты покоя! - Вырвалось у меня. Тем не менее, открывая дверь, я был учтив и спокоен, как требовали обычаи этого дома.

-Доброе утро!

-Доброе утро, Афанасий Никанорович! Как видите, я уже на ногах! А вы, насколько я понимаю, решили подняться, чтобы меня разбудить?

-Совершенно верно! - В тон мне радостно отвечал лекарь. - Чтобы вас разбудить! Но откуда вам это стало известно или, формулируя проще, как вы догадались? Ведь вы с правилами, которых у нас принято придерживаться, кажется, не знакомы?

-О! Я придерживаюсь стабильного распорядка и живу по-наитию, поэтому и приходят иногда в голову догадки, граничащие с прозрением!

-А я уже давно, - продолжал Афанасий Никанорович, не обращая внимания на мои слова, - уже давно в лес сбегал, полное лукошко голубики принес. С половины одиннадцатого вас в холле внизу дожидаюсь. Павел Денисович тоже пришедши спозаранку, как обычно, к сестре моей Жанне. Бедняжка по утрам мучается и без морфия едва глаза смыкает, сразу от собственного крика просыпается и - на двор. Беда с ней недавно случилась, с тех пор и чурается людей. Но сей-час, слава Богу, заснула. Поэтому, кстати, я долго не решался к вам идти, ведь Жанна тут, буквально за стеной у вас изволила почивать, а сон у нее по утрам чуткий, малейший шорох услышит - и все.

Теперь мне стала понятна причина, заставившая Афанасия Никаноровича медлить у двери и вздыхать. Поняв, я устыдился своего минутного гнева. В самом деле, что может значить мой покой, нарушенный не со злым умыслом, но с добрым, если в соседней комнате каждая деталь интерьера буквально дышит страданием? Ни в какое сравнение с беспокойством Жанны мое беспокойство, разумеется, не идет.

-Правильно вы рассуждаете, Егорий. - Мягко согласился Афанасий Никанорович. - Не идет, и не может идти. Вы и Жанна - существа с разных планет или, выражаясь проще, родились и выросли на противоположных полюсах.

Польщенный его словами, я признался, что да, действительно, родился, вырос и провел большую часть жизни за полярным кругом, а сюда, ближе к экватору, прибыл совсем недавно. Однако признание почему-то расстроило Афанасия Никаноровича.

-Вы опять спешите. - Обиженно заявил он и надул щеки. Потом резко прибавил: - Какой из наших краев экватор? А? Сами-то думаете, что говорите? Да и прибыли мы с вами не то чтобы недавно, а вчера вечером, между десятью и половиной одиннадцатого. Грех забывать. Понятно?

-Понятно.

-А в таком случае прошу вас следовать за мной! Время уходит сквозь пальцы столь стремительно, что день пройдет и наступит вечер, а кое-кто и моргнуть не успеет! Да-да, не возражайте, ибо знаем мы вас, городских: вам лишь бы в постели нежиться до шести, а все вокруг пускай идет к черту!

-Нет, что вы, мне такая психология чужда!

-Ну и хорошо, если так, не будем терять времени! - Воскликнул он и вдруг стремительно пересек комнату по направлению к окну. Бросив придирчивый взгляд на улицу, он неуклюже развернулся, вытянулся по стойке смирно и, печатая шаг, пересек комнату в обратном направлении.

Этот маневр озадачил меня, но я не спешил искать ему рациональное объяснение, прекрасно понимая, что не все в мире подвластно таковому и отнюдь не ко всему приложимы привычные методы интерпретации и анализа.

-Быстрее! Идемте! - Неожиданно хриплым голосом бросил на ходу денщик, не глядя в мою сторону, и исчез в дверях. Прежде чем последовать за ним, я подбежал к окну, втайне надеясь разгадать причины нелепого поведения Афанасия Никаноровича. Одного взгляда на двор было достаточно, чтобы понять, насколько искренне он предлагал мне поторопиться.

По дороге, петляющей между курганами, по направлению к лесу шли Павел Денисович и Ефросинья, с двух сторон под локти придерживая еще очень слабую после утреннего приступа Жанну, а немного отстав от них, семенил, сбиваясь с ног, сам Афанасий Никанорович. Группа отошла уже довольно далеко и мне стоило немалых трудов разглядеть, что на Ефросинье теперь не оранжевое платье, в котором она была все утро, но короткая туника, обнажающая крепкие загорелые ноги выше колен. Жанна была одета по-прежнему в брюки и свитер, а на плечи ее был накинут халат, правда, теперь не запахнутый. Его полы небрежно волочились по земле, а иногда ветер поднимал их и закручивал вокруг ног девушки. Та спотыкалась, но упасть ей не давали. Павел Денисович снял клетчатый пиджак и неловко обмахивался им. Видно было, что он не привык к жаре и с удовольствием остался бы в этот день дома, но по долгу службы обязан был сопровождать Жанну и деться ему было некуда, пришлось идти.

О работе теперь не могло быть и речи. Наспех сложив бумаги в портфель, я закинул его на шкаф и выбежал в коридор.

 

Глава 11 До посинения

Читатель спешит последовать за мной, но прежде ему предстоит фантастически перенестись верст за восемь от усадьбы и проснуться вместе с жителями села Красная Синь, о котором ходят легенды, чтобы тут-же заснуть, но уже без них.

Рано в то утро, просыпаясь, закричали третьи петухи, заплакали. Безумно вращая глазами, взвыли домашние звери. Прекрасный день начался с того, что огромное Солнце, содрогаясь, выползло из-за крыши и понуро потащилось над ухабистой улицей.

В шесть утра того дня от рождества Христова некая Анастасья Петровна вышла во двор, чтобы посмотреть на часы и, не удержав равновесия, кубарем скатилась с крыльца. Несколько минут она лежала без движения, так что человек неопытный мог бы подумать, будто имеет дело с только что умершей женщиной. Однако, чтобы умереть, жителям деревни требовалась бумага за подписью Афанасия Никаноровича, денщика Его Сиятельства, а без такой бумаги умереть они не могли. Поэтому, полежав еще минут двадцать, Анастасья Петровна со вздохом поднялась - сначала на колени, потом, с трудом ухватившись за изгородь, разогнулась, выдохнула и встала на ноги.

По дороге в это время с заунывным визгом проезжал почтовый дилижанс. Кучер презрительно глянул на едва державшуюся на ногах и не вязавшую лыка женщину, но не проронил ни слова. Он знал о том, как опасно заговаривать первым.

За дилижансом, заливисто смеясь, бежали деревенские девушки в длинных белых сарафанах. Они встали еще до рассвета, чтобы оказаться в лесу прежде девушек из других деревень. Но дилижанс отвлек их и заставил бежать за собой; роняя достоинство и честь, девушки озорно перепрыгивали через лужи.

-Вы куда бежите, негодницы?! Лес совсем в другой стороне! - Прокричала им вслед Анастасья Петровна, но девы не прислушались к словам сварливой женщины и побежали той дорогой, которая им была духовно ближе.

Проходил в тот час по улице и пастух Иван Иваныч.

-День добрый! - Кричала ему хохочущая Анастасья Петровна, втайне надеясь нанести обиду, но пастух не обижался.

Он подошел к изнемогающей женщине и отпустил ее.

-Спасибо. - Прошелестела та уже в воздухе, оглянувшись облачком, но ответа не было. Скрипнули ставни в ее мертвом доме, немощно захлопали крыльями, и только.

-Так-то лучше. - Добродушно молвил пастух, разминая папиросу. - Все к добру.

И кричали в тот день по миру да по лесу утки, лебеди-птицы, антропоморфные журавли колодцев, петухи пожарищ, пели девушки. И гуляли они с черными косами в белых сарафанах до посинения.

Спите.

Глава 12 Предестинация

Я выбежал в коридор и направился к лестнице, на ходу поправляя галстук, но тут внезапно в памяти всплыли слова Афанасия Никаноровича о спящей Жанне. Пользуясь тем, что в доме никого нет, я решил навестить спальню девушки, чтобы наконец расставить все по местам. Я надеялся на то, что какие-нибудь детали, в другое время показавшиеся бы несущественными, помогут восполнить пробелы, существование которых было для меня доказанным фактом, и окажутся теми недостающими логическими звеньями, без которых разум растерянно топчется на месте, не имея возможности сложить воедино разрозненные элементы Целого.

Я вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. В спальне было жарко, стоял спертый воздух, пахло лекарствами. С улицы сюда не доносилось ни звука, и свет не проникал в помещение, потому что окно было наглухо задернуто плотными черными шторами, по неведомой прихоти заткнутыми у самого пола за рифленую трубу парового отопления. Труба опоясывала по периметру комнату, а у двери с одной стороны резко загибалась вверх и исчезала в отверстии на потолке. Видно было, что отверстие проделали наспех: пространство между его краями и трубой было забито черной, пропитанной сажей ветошью. По другую руку от двери труба расширялась и образовывала бугристый сферический нарост, из которого выходили три трубы меньшего диаметра и исчезали в стене. Пол в том месте был усыпан штукатуркой.

-Доброе утро! - Тихо произнес я, когда стало очевидно, что в спальне находится кто-то еще.

Жанна сидела в кресле спиной к окну и едва заметно кивнула, однако никак иначе не отреагировала на мое приветствие. Я догадался, что в душе девушки в эти минуты происходит серьезная борьба. На ее коленях свободно лежал серый шерстяной плед, концами касавшийся пола, а поверх свитера было надето засаленное полупальто с изъеденным молью, жестким меховым воротником. В области талии пальто туго стягивал платок, такой-же серый, как плед. Он несколько раз опоясывал талию девушки и пересекал крест-накрест ее грудь, свободной петлей ложась на шею поверх желтых волос, которые были неопрятно распущены и не блестели. На ногах были огромные валенки, которых Жанна стеснялась. Она попыталась было подогнуть ноги под кресло, думая, что это движение ускользнет от меня, но сама при этом подалась вперед слишком стремительно и едва не оказалась на полу.

Я посоветовал ей быть осторожнее, после чего она бросила на меня исподлобья невидящий взгляд, полностью сосредоточившись на том, чтобы удержать равновесие. Наконец положение туловища стабилизировалось и, хотя ее по-прежнему била крупная дрожь, девушка облегченно вздохнула. Побелевшие от напряжения пальцы, которыми она инстинктивно впилась в край кресла, расслабились и порозовели. Лицо все еще имело отсутствующий вид, но постепенно к нему возвращалась живость. Безвольно отвалившаяся в ходе борьбы нижняя челюсть напряглась и рот с мягким звуком закрылся, только уголки его остались чуть приопущенными.

-Доброе утро, Жанна! - Повторил я, полагая, что на этот раз слова преодолеют разделявший нас барьер и достигнут сознания девушки. Расчет оправдался. Она более осмысленно взглянула на меня и в глазах ее при этом промелькнул испуг, тут-же сменившийся удивлением.

-Это вы? - С усилием прохрипела Жанна.

-Да, я проходил мимо и не смог не зайти. Афанасий Никанорович просил присмотреть за вами, поскольку по утрам вы чувствуете себя не в своей тарелке и можете совершить какую-нибудь глупость, о которой впоследствие сами-же и пожалеете.

-Который час? - Прочел я по губам Жанны. Она беспомощно оглянулась в поисках часов, но тень скрывала их. Тусклого света керосиновой лампы едва хватало на то, чтобы мы могли различать друг друга. Лампа стояла на шатком столике справа от кресла, закопченую колбу пересекала трещина, начинавшаяся снизу и доходившая до верхнего края, многообещающе исчезая в сантиметре от него. Я машинально наклонился, чтобы подвернуть фитиль, но Жанна беспокойно встрепенулась и сделала предостерегающее движение рукой.

-Нет, нет, не вздумайте этого делать! Лучше... откройте окно! Да, откройте, но сначала будьте добры ответить на мой вопрос!

Последние ее слова прозвучали довольно резко, даже эмоционально, хотя лицо при этом оставалось безучастным. Рука без сил упала на ручку кресла, однако соскользнула и покачивалась теперь, как надломленная ветка.

-Вы имеете в виду вопрос о часе? - Уточнил я.

-Да, о котором часе мне хотелось бы услышать ваше внятное объяснение, потому что я не люблю опаздывать и не могу себе этого позволить ни при каких обстоятельствах, даже и будучи не вполне здоровой.

-А ведь у вас в комнате несколько минут тому назад били часы. Разве вы не слышали, Жанна, эти звуки, которые были достаточно громкими?!

Жанна отрицательно помотала головой.

Понимая, что вопрос слишком серьезен, чтобы у девушки возникла мысль исказить правду, я объяснил, что часы незадолго до того, как я покинул соседнюю комнату, пробили одиннадцать.

Освещение, как уже сказано, было скудным, и все-таки я заметил, как после этих слов изменилось лицо Жанны. Она побледнела, уголки рта опустились еще ниже, а нижняя губа, искусанная до крови, выдалась вперед. Проведя по ней языком, Жанна повернула голову в сторону, чтобы скрыть от меня навернувшиеся слезы, после чего попыталась встать. Я осторожно надавил ей на плечи и не отходил, пока не убедился в том, что сопротивление подавлено.

-Ты же сама понимаешь, Жанна, что тебе еще рано вставать! Одиннадцать часов - это утро, а по утрам ты так слаба!

-Да, это правда, Павел Денисович тоже так говорит. - Согласилась Жанна и попросила меня подойти к окну, что я с готовностью исполнил.

-Откройте его, Егорий, пожалуйста! Я так давно не слышала шума ветра и истосковалась по нему! - Попросила она. Ни слова не говоря, я открыл окно.

-А теперь, если вас это не затруднит, подайте мне очки, они лежат в секретере, третья полочка сверху, слева от авторучки! Мне так хочется увидеть облака!

Проходя мимо Жанны, я заметил в ее глазах странный блеск, но не придал этому значения. Однако мгновением позже мне сделалось не по себе: ветер, ворвавшийся в комнату, сорвал плед и я увидел обнаженные выше колен ноги девушки - это были кости, обтянутые сухой пигментированной кожей. Колени, как жилистые кулаки, были сведены вместе, а ниже ноги исчезали в валенках, расставленных под невозможным углом.

Как я того ни хотел, мне не удалось пройти мимо Жанны так, словно ничего не произошло. Сжатые колени приковали к себе мой взгляд. А она, в немой растерянности, словно извиняясь, глядела на меня снизу вверх, при этом судорожно пытаясь натянуть на ноги край платка. Нервно и безрезультатно работая руками, она невольно перегибалась пополам и подавалась вперед всем туловищем.

Чтобы не видеть зрелища этой жалкой борьбы, я надолго задержался у секретера, перебирая предметы на полках, хотя очки нашлись сразу-же в указанном месте.

Внезапно шорох за спиной оборвался и послышался сдавленный, короткий всхлип, а потом глухой стук падающего тела. Я резко обернулся, ожидая увидеть Жанну на полу и был очень удивлен. Валенки лежали у противоположной от кресла стены, а сама Жанна, полусогнувшись, с усилием переставляя ноги и держась за край дивана, двигалась к окну.

Дальнейшее произошло молниеносно. Поняв, что ее заметили, Жанна издала отчаянный вопль и в один прыжок пересекла оставшееся расстояние, обеими руками оперлась на подоконник и повалилась на него грудью. Тело ее при этом не гнулось, все происходило засчет рук, а высохшие, тонкие ноги с трудом подтягивались, со скрипом скользя по паркету, все ближе к окну. Я не ожидал, что у Жанны хватит сил оттолкнуться от пола, тем не менее, мгновением позже девушки в комнате не было.

Непосредственно прилегающие к дому участки двора не были заасфальтированы, но под самыми окнами спальни располагалась, как я случайно выяснил накануне вечером, бетонированная площадка, в связи с чем в плачевном для Жанны исходе сомнения не возникало. У меня не было необходимости подходить к окну, чтобы это проверить. Если простое падение с лестницы и последовавший затем удар о ножку канделябра могли расколоть такую эластичную часть как лицо, то полет из окна, учитывая состояние ног Жанны, несомненно, увенчался куда более серьезными разрушениями, а на регенерацию теперь не оставалось времени, кроме того, ни Афанасий Никанорович, ни Павел Денисович никак не могли оказать в данном случае содействия, поскольку находились в холле, окнами выходивем на другую сторону, и не могли, при всем желании, слышать сухого треска, с которым тело рассыпалось после удара об асфальт.

Я подошел к окну только с тем, чтобы закрыть его и опустить шторы, а выглядывать не стал. Правда, на миг мой взгляд невольно задержался на дороге. Группа, которую я недавно видел из окна соседней комнаты, обогнула очередной курган, но двигалась теперь медленнее. Ефросинья поминутно останавливалась, прикладывала к глазу зрительную трубу и высматривала что-то на опушке, вернее, на том ее участке, который оставался сокрытым от меня тем самым курганом. Опушка тянулась параллельно дороге, иногда приближаясь к ней почти вплотную, в иных местах неожиданно отбегая на несколько километров.

Внезапно Ефросинья повернулась в сторону усадьбы. Я отпрянул от окна, не желая быть замеченным в спальне Жанны, но сделал это слишком поспешно, чем и привлек внимание. Ефросинья подняла руку и помахала ей в воздухе, чтобы я понял: они нарочно не торопятся, ожидая, что я догоню их с минуты на минуту. Вместе с тем, в ее жесте можно было прочесть и укор: я обещал не задерживаться, а все еще нахожусь в спальне. По-счастью, все подмечающая и педантичная даже в мелочах Ефросинья на сей раз не обратила внимания на то, в чьей именно, а если и обратила, то сочла это обстоятельство несущественным.

Потом она отвернулась и видно было, что они с Афанасием Никаноровичем, успевшим догнать к тому времени группу, о чем-то спорят. Крошечный денщик размахивал руками, что-то доказывая Ефросинье, а та холодно, как это ей свойственно, сражала собеседника аргументами. Павел Денисович покорно держался чуть поодаль. Жанна, вконец обессилевшая, буквально висела у него на руке.

На девочке взгляд мой отчего-то не стал задерживаться. Наверное, оттого, что она была слишком живая для этого мира. С распущенными волосами она стояла, как обычно, в центре двора на ветру и куда-то глядела - поверх всего. Взгляд на сей раз только скользнул по ней. Легкое платье девочки билось, подобно стягу.

Преодолев соблазн перегнуться через подоконник, чтобы посмотреть на разбившееся тело андроида, я плотно прикрыл створки, опустил шторы и тщательно заправил края за трубу, не желая оставлять комнату в беспорядке. Потом я поднял валенки и отнес их к постели, а пледом укрыл кресло, все еще хранившее тепло Жанны, проведшей в нем без малого целое утро.

Прежде чем покинуть спальню, я задержался у секретера, повертел в руках очки, не зная, что делать - положить их на место или оставить себе как напоминание о Жанне и о том, что с ней произошло, - подумав, выбрал последнее, бережно опустил очки в карман, загасил лампу и вышел в коридор, исполненный решимости не задерживаться более нигде, но поспешить вдогонку Ефросинье и Афанасию Никаноровичу.

На лестнице мне пришлось переступить через тело, лежавшее теперь спиной вниз гораздо ближе к ступеням, чем прежде. Очевидно, Анастасья Петровна, производившая здесь этим утром уборку, передвинула мешавший ей предмет, даже не задумываясь о том, что это может кому-нибудь показаться проявлением самоуправства с ее стороны. Канделябр был поставлен не на прежнее место, но так, что почти касался подоконника. Только лицо Жанны Анастасья Петровна побоялась трогать, не заручившись разрешением Афанасия Никаноровича, который, как мы знаем, вышел еще затемно и часов до одиннадцати был в лесу, то есть никакого разрешения выдать не мог.

Положение, которое занимала теперь Жанна, показалось мне противоестественным. Из-за того, что ноги ее были, вследствие болезни, почти невесомы, центр тяжести сместился в район солнечного сплетения и тело покоилось на трех точках, касаясь пола. Этими точками были первые фаланги судорожно сведенных пальцев обеих рук и темя. Голова оставалась, как прежде, круто запрокинутой назад. Ноги застыли в воздухе таким образом, что пятки находились примерно в четверти метра от пола. Плотная ткань брюк облегала ноги Жанны и не оставляла возможности догадаться о том, что они давно потеряли эластичность и кальцировались, но после того, как волей случая мне было позволено увидеть эти ноги без прикрас, я не решился повторить с ними опыт, проведенный недавно с руками. Просто отогнуть ткань брюк и в естествоиспытательских целях провести ладонью от лодыжки до колена мне помешало чувство брезгливости, о чем я впоследствии очень сожалел.

На моих глазах сквозняк безнаказанно трепал край занавески. Женщина лежала на полу в противоестественной позе. Картина тревожила. Она входила в противоречие с теми законами, оставаться в согласии с которыми подобные картины обречены. Я должен был что-то предпринять, если не хотел сделаться невольным нарушителем или сообщником нарушителей Равновесия.

"Предестинация." - Неожиданно ясно молвил голос в моем сознании.

Хотя это, увы, не доставляло мне удовольствия, я приподнял Жанну за талию, перевернул и осторожно, стараясь не повредить ноги, уложил на прежнее место, затем передвинул канделябр от окна к лежавшей на полу половине лица, отошел на несколько шагов, придирчиво взглянул на композицию, вернулся, чтобы уронить канделябр, и только убедившись в том, что картина детально совпадает с пракартиной, запечатлевшейся в памяти, покинул площадку.

 

Глава 13 Собака на сене

Жанна стояла в дверях, не предпринимая попытки покинуть дом, хотя двери были раскрыты. Она не изменила положения с тех пор, как я отправился в ванную, чтобы отмыть кровь. Афанасия Никаноровича, как видно, что-то задержало в подвале, а может быть, он вернулся в мое отсутствие и, решив, что я уже в пути, вышел вслед. Жанна могла забыть о моем поручении или просто не успела собраться с духом, чтобы обратиться к Афанасию Никаноровичу.

Павел Денисович сидел за столом, зябко кутаясь в занавеску. Перед ним стояла огромная керамическая чашка, к которой он время от времени наклонялся, чтобы сделать глоток. После каждого глотка он вздрагивал, с шумом втягивал в себя воздух и комично тряс головой.

Бледен был Павел Денисович, бледен и слаб, как после болезни. Волосы, как пакля, торчали в стороны, щеки поросли клочковатой шерстью, а на подбородке она была прямая, как щетина зубной щетки. Слезящиеся глаза глядели на скатерть, а губы сами собой причмокивали, как у старухи. Подле чашки лежал раскрытый на странице загадок журнал. Рука Павла Денисовича машинально решала кроссворд, иногда останавливаясь, чтобы поставить в углу страницы черточку. Решая кроссворд, она подсчитывала буквы. Так уж повелось у этой руки. За двенадцать лет она воссоздала в кроссвордах, согласно ведомой ею статистике, порядка десяти миллионов букв, не считая дефисы и те самые черточки, которые ставила в верхнем правом углу.

-О! С добрым утром! - Энергично произнес Павел Денисович, скосив глаза, и опять впал в болезненное оцепенение. Его рука продолжала стремительно заполнять клеточки. Никак не реагируя на приветствие человека, которого не далее как четверть часа тому назад собственноручно лишил жизни, я подошел к Жанне.

На щеках девушки играл румянец и выглядела она значительно лучше, чем утром, хотя и была все еще очень слаба. Стоя на пороге, через открытый проем она с интересом следила за нервно бегающей по двору на цепи черной собакой.

-Здравствуйте, Жанна, как вы себя чувствуете? - Участливо осведомился я.

-Чувствую? - Переспросила Жанна, растерянно озираясь.

-Да, с утра на вас лица не было! Теперь, надеюсь, вам лучше?

-О, теперь я чувствую себя совсем здоровой. Утром мне не спалось.

-Мне тоже. - Признался я. Жанна бросила на меня быстрый взгляд и отвернулась. Сзади послышался шорох переворачиваемой страницы и скрип стула. Краем глаза я заметил, как Павел Денисович приподнялся, на миг завис грудью над столом и с шумом опустился на место.

-Эй, как вы можете такое говорить?! Разве не знаете, как ее по утрам крутит, буквально всю душу наизнанку выворачивает?! Посмотрите, вы посмотрите, что вы с ней делаете вашими словами! - Пробормотал он, не поднимая глаз от скатерти.

-Не слушайте Павла, он нынче не в себе. - Шепотом предупредила Жанна. Я кивнул и шепотом поинтересовался, что с ним.

-Не знаю, с раннего утра ведет себя очень странно, будто неживой. Я его спрашивать стала, который час, а в ответ - мычание. Можете представить мой испуг!

-Конечно, Жанна! По утрам вы такая ранимая, даже, я бы сказал, застенчивая и робкая и вас надо беречь! Вы должны знать, что я ваши чувства очень хорошо понимаю!

-Спасибо! - Горячо поблагодарила меня девушка и вдруг застонала от боли. Я подумал было, что это следствие внутреннего недомогания, но, проследив за ее взглядом, понял истинную причину. Собака, совершавшая по двору немыслимые прыжки, не рассчитала траекторию и приземлилась на крышу своей будки, откуда не могла слезть. Она помахивала хвостом и в недоумении глядела то на землю, то на хозяйку, застывшую в дверях и немую от сострадания.

Понимая, что ни в коем случае нельзя выпускать Жанну из дома без ведома Афанасия Никаноровича, я не знал, что предпринять. Собака начинала жалобно скулить и время от времени заносила в воздухе лапу, словно кошка, не решающаяся войти в водоем, она проверяла ею податливость воздуха и приходила к неутешительным выводам. Нервы у Жанны были на взводе и мне пришлось крепко обхватить ее за талию, чтобы удержать в дверях. Девушка сопротивлялась.

-Отпустите меня, Егорий, разве не видите, что требуется моя помощь?!

-Успокойтесь Жанна! С минуты на минуту вернется Афанасий и все уладит! У нас нет времени на то, чтобы отвлекаться по каждому поводу, понимаете?!

Жанна не могла не признать мою правоту, однако продолжала ритмично сокращать мышцы брюшного пресса, думая, что таким образом удастся ослабить хватку и вырваться. Я не стал бороться с ней, поскольку, учитывая состояние ног, всякий шаг она должна была сопровождать перемещением вперед корпуса, и потому достаточно было лишь слегка придерживать ее за плечи.

Павел Денисович обратил внимание на немую сцену в дверях, поднялся из-за стола и в полной нерешительности сделал шаг в сторону, стараясь ненароком не опрокинуть стул.

-Скажите Павлу, - задыхаясь, прошептала Жанна, - скажите, пусть идет на двор и снимет собаку, пока не случилось беды.

Я с улыбкой отверг это предложение.

-Ну пожалуйста! - Взмолилась она.

-Что вы, Жанна, - спокойно сказал я ей, побелевшей от жалости, - его животные не любят, пугаются, бедняжки! К тому-же, Павел Денисович нынче не в себе и запросто может промахнуться, а раненое животное представляет собой отвратительное зрелище, о чем вы, как человек, выросший на природе, должны знать и сами!

Она согласно кивнула и больше не настаивала на вмешательстве в это дело Павла Денисовича, который, по нашему виду поняв, что про него забыли, немедленно вернулся за стол.

Я поминутно оборачивался, ожидая появления Афанасия Никаноровича. Жанна, с присущим женским чутьем, догадалась о причине моего беспокойства.

-Афанасий Никанорович в одиннадцать вышли. - Объяснила она.

-Да, я его встретил на лестнице и был, признаться, очень удивлен, но полученные объяснения были ичерпывающими.

Жанна повернула ко мне лицо и проницательно заглянула в глаза, пытаясь понять, что-же произошло между нами на лестнице. У меня не было причин скрывать от нее правду и я объяснил, что Афанасий Никанорович поднимался не один, но с ним был электрик из жилконторы, вызванный по случаю перегоревших в нежилом крыле пробок, и устранение неисправности, по словам хозяина, не должно было занять и десяти минут, а значит, Афанасий Никанорович должен быть уже здесь.

-Не понимаю, что могло его задержать. - Добавил я, покончив с объяснением. Жанна невольно рассмеялась, давая понять, какую тяжесть снял я с ее сердца.

-Он мог где-нибудь задержаться и ничего страшного в этом нет! - Сказала она, когда совладала наконец с душившим ее смехом, но не утерпела и опять рассмеялась. Ее смех был столь заразителен, что я почувствовал, как что-то поднимается в груди, и готов был присоединиться к ней, но она вдруг замерла, словно пораженная страшной догадкой.

-Что такое, Жанна? Отчего вы перестали смеяться?

-Не обращайте внимания, Егорий, я просто излишне впечатлительна.

Я попросил выразиться яснее.

-Понимаете, - серьезно прищурившись, сказала она, - незадолго до того, как вы вошли, я слышала на лестнице шум, но не придала ему значения, однако теперь это меня тревожит.

-Не берите в голову ерунды, Жанна! Вы же сами знаете, что на лестнице в ту минуту находилась Анастасья Петровна!

-Ах да! - Девушка прикусила губу. Она была раздосадована тем, что упустила из вида такое очевидное обстоятельство, однако не собиралась сдаваться и предположила, что Афанасий Никанорович на обратном пути столкнулся с уборщицей и той удалось вовлечь его в разговор.

-Если так, то раньше одиннадцати его ожидать не следует. - Задумчиво заключила девушка и живо добавила, лукаво блеснув глазами: - Не исключено, что он заглянет к вам в спальню, не подозревая о том, что вы давно проснулись и сошли вниз.

Павел Денисович заерзал на стуле, как школьник.

-Нет, я думаю, не к вам, Егорий, он заглянет, но к Жанне, чтобы открыть окно!

Я холодно кивнул Павлу Денисовичу. Смутившись, он принялся отчаянно дуть в чашку, а незанятой рукой, вычурно согнув ее, оперся на край стола.

Собака, временно забытая Жанной, опять привлекла к себе внимание. Поняв, что жалобное повизгивание не приводит к желаемому результату, она стала совершать короткие прыжки от одного конца крыши к другому, при этом звонко ударяя когтями по железу. Волочившаяся за ней цепь звенела.

-Звенит, словно кошелек, набитый железными деньгами. - Догадалась Жанна и опять принялась за свое: - Мы не можем себе позволить оставаться безучастными зрителями, когда на наших глазах мучается живое существо. Представьте, Егорий, что это не собака, но ваш ребенок!

-Мы не можем себе позволить представлять такое, Жанна! - Резко сказал я, но тут-же вспомнил, как ранима девушка и продолжил гораздо мягче: - Понимаешь, все дело в том, что кажущееся только и ждет проявления слабости с нашей стороны, а почувствовав несопротивление, мгновенно перестает быть кажущимся, но делается действительным. В случае с собакой, достаточно образно поставить на ее место ребенка, чтобы он действительно оказался на цепи. Неужели ты хочешь этого?

Нет, Жанна этого не хотела. Она смирилась и выразила готовность дожидаться Афанасия Никаноровича, невзирая на все прыжки, которые еще надумает предпринять собака в своем животном безумии. Было видно, что решение далось девушке с трудом. Она едва удержалась от того, чтобы расплакаться, и уже приготовилась упасть ко мне на грудь, но в последний момент передумала.

Внезапно собака перестала скакать и насторожилась. Приподняв кончики ушей, она высматривала что-то в другом конце двора. Разглядеть предмет ее внимания мне мешала зелень, увившая крыльцо, но оставить Жанну, чтобы выйти на улицу, я не решался, поскольку девушка могла воспользоваться этим и оказаться подле собачьей конуры прежде, чем я успею сойти с крыльца. После случая в спальне у меня не оставалось сомнений в том, что она способна, при желании, передвигаться на своих немощных конечностях гораздо стремительнее, чем могло бы показаться всякому, кто сам не был свидетелем молниеносного прыжка.

От Жанны не укрылось изменение, произошедшее с собакой. Девушка напряглась и вопросительно посмотрела на меня. Я предпочел не отвечать на немой вопрос и сконцентрировал внимание на собаке, будто бы и вовсе не замечая взгляда Жанны и не чувствуя дрожи, охватившей ее тело.

Как я и ожидал, ситуация вскоре прояснилась.

Виной всему была девочка: она покинула свой камень и решительно пересекала двор по направлению к будке, о чем сначала можно было судить только по звуку шагов.

Поровнявшись с дверью, она оглянулась и хотела что-то сказать, но осеклась, уловив мой красноречивый взгляд. Я кивнул на Жанну, давая девочке понять, что нахожусь в стесненных условиях, а если бы это было не так, то, разумеется, позаботился бы о собаке в первую очередь.

Девочка едва заметно кивнула, убрала волосы со лба и подошла к будке. Собака следила за ее действиями, затаив дыхание, и только по бешенно молотящему воздух хвосту можно было судить о степени охватившего животное в эти минуты волнения.

Прежде чем ловким движением переломить собаке шейные позвонки, девочка обратилась к ней по-имени и назвала Барсиком, из чего я заключил, что собака была мужского рода.

Освободив животное, она осторожно стащила его с будки за хвост, проволокла через двор и бросила у стены на охапку соломы.

-Да что-же это! - Раздался у меня над ухом сдавленный вопль Павла Денисовича. - Что-же это?! За что собачку убили?! И кто - девочка! Они и ее в это дело прямо с головой втянули, бедняжка уже ничего не понимает и не отдает себе отчета в поступках! Вы, Егорий, устыдились бы бесстыдства этого, и вмешаться вам надо поскорее, а не то они всю скотину в округе перебьют! Афанасию-то все-равно, он из воды сухим выйдет, сам не при чем, а ребятишек втягивает!

Я резко обернулся и ребром ладони с отлета заехал Павлу Денисовичу по кадыку. Хотел сначала нос ему сломать, но вспомнил о том, какая Жанна ранимая, поэтому промахнулся. Павел Денисович схватился обеими руками за горло и замолчал. Занавеска медленно сползла с его плеч и, прихотливо вывернувшись, полукругом легла на полу.

Поскольку он продолжал стоять на месте, я хотел, на всякий случай, ударить его по уху и уже занес кулак, но в этот момент послышались голоса, дверь распахнулась и в холл деловито вбежал Афанасий Никанорович. За ним шла Анастасья Петровна, прижимая к высокой груди корзину свежевыстиранного белья. Очевидно, он нагнал ее на лестнице, когда та поднималась из прачечной, и вызвался помочь.

-С добрым утром, с добрым утром! - Весело приветствовал всех Афанасий Никанорович. Подбежав к Жанне, он заглянул ей в лицо, а потом пристально посмотрел на меня.

Угадав вопрос, я объяснил, что часам к одиннадцати был уже на ногах и помог Жанне спуститься, а потом Павел Денисович позаботился о ней, так что утренний приступ прошел на удивление легко.

-А почему у открытой двери? Простудиться хотим? - Ласково пожурил Жанну Афанасий Никанорович, в ответ на что девушка виновато улыбнулась, попыталась было развести руками, но те были еще слишком слабы после сна и бессильно повисли вдоль туловища.

Не произнося ни слова, я выразительным жестом предложил Афанасию Никаноровичу выглянуть на улицу. Увидев собаку на сене и медленно удалявшуюся девочку, он мгновенно все понял и не стал больше мучать расспросами Жанну, так много пережившую за последние часы.

-Собака, - механически произнес у нас за спиной Павел Денисович, все еще потиравший шею, - запуталась в проволоке, но девочка пришла, чтобы распутать узел и освободить животное. Мы наблюдали за ее действиями со стороны.

-Павел?! - Изумленно воскликнул Афанасий Никанорович. - Ты почему все еще здесь?! Разве ты не должен был сегодня отправиться в уезд за лекарствами для Жанны?!

Павел Денисович побледнел и нервно повел головой.

-Нет, то есть да, Афанасий Никанорович, не извольте браниться, опоздал я, грешным делом, на автобус.

Денщик повернулся ко мне и несколько раз фыркнул, выражая возмущение.

Мне не хотелось огорчать Жанну, и потому я попросил его отойти в сторону, где вполголоса объяснил, что с Павлом Денисовичем сегодня творится что-то нехорошее, он весь день сам не свой, и скорее всего, это следствие нанесенных по его голове ударов. Свои слова я перемежал вздохами. Афанасий Никанорович понимающе кивал.

-Покажите мне подсвечник. - Попросил он, поняв, что я закончил рассказ.

-Да вот же он! - Я указал на стол, где подле чашки стоял тот самый подсвечник. - На нем и следы остались, можете сами убедиться, если мне не верите! А вот и занавеска!

-Занавеска! Зачем он ее сбросил? Ведь вы его в нее закутали, так? - Озабоченно пробормотал Афанасий Никанорович. Я согласно кивнул.

-Но зачем-же он ее сбросил?!

-От волнения! Я же говорю, он сам не свой! Как увидел, что Жанна к дверям подошла, так и обезумел: нет, говорит, без разрешения хозяев дверь в этом доме открывать никто не посмеет!

-Что-ж, он взрослый человек, ведает что творит, и не мне его учить. - С горечью заключил Афанасий Никанорович и махнул рукой, приглашая меня выкинуть из головы этот неприятный инцедент.

Анастасья Петровна стояла в дверях, неловко переминаясь с ноги на ногу.

-Ступай, Настасья! Для тебя двери всегда открыты, и ты об этом знаешь! - Напутствовал ее хозяин. Анастасья Петровна, только этого и дожидавшаяся, стремглав вылетела в дверь, пересекла пространство до собачьей будки, на миг задержалась подле нее, с недоумением пожала плечами и исчезла за дровяным сараем. По ее поведению несложно было заключить, что собака раньше, до того, как девочка ее освободила, имела обыкновение вылезать наружу, будучи любопытной и, в то-же самое время, ласковой.

Убедившись в том, что уборщица уже не может нас слышать, Афанасий Никанорович торжественно обратился ко мне.

-Ну вот, Егорий, - сказал он, - поскольку вы уже на ногах и у меня нет необходимости идти наверх, чтобы вас разбудить, отправимся немедленно вон со двора! Ровно в шестнадцать ноль-ноль Иван Иваныч будет ожидать нас у Трансформатора, а вы сами должны понимать, как важна для него точность!

-Да, я понимаю.

-Тогда не будем задерживаться, ведь на часах почти пять минут двенадцатого, но выйдем все вместе вот в эту дверь!

Он жестом указал на дверь. Мне показалось, что я ее уже где-то видел. Однако довольно глупо было бы настаивать на чем-то, смысл и форма чего пока не раскрыты.

Жанна с воодушевлением задышала. Афанасий Никанорович холодно попрощался с Павлом Денисовичем. Мы переглянулись, крепко ухватили друг друга за руки и вышли на крыльцо.

Внезапно, вспомнив о чем-то, денщик с досадой ударил себя по лбу.

-Подождите меня здесь и не давайте Жанне сойти с крыльца, я через минуту вернусь! Дело в том, что электрик все еще наверху, с проводкой возится, а оставлять дом без присмотра, когда в нем есть кто-то чужой, я не могу себе позволить, сами понимаете.

Я кивнул. Жанна непонимающе вскинула брови. Афанасий Никанорович приложил руку к груди, а потом провел ладонью у горла, чем показал, насколько неотложно дело, заставляющее его вернуться.

-Ежели Ефросинья придет в мое отсутствие, не отпускайте ее. Все-равно нам по-пути, так вместе и пойдем!

Сказав так, он развел руками и, удрученно вздыхая, вбежал обратно в дом.

 

Глава 14 Йозеф

Как только Афанасий Никанорович покинул крыльцо, я решил использовать свободную минуту и обойти вокруг дома, а чтобы Жанна не последовала за мной, обмотал ее ноги цепью, которая лежала подле конуры и уже не могла понадобиться собаке. Сообразив, что к чему, девушка попыталась освободиться, с протяжным стоном подалась туловищем вперед, но, как ни изгибала спину, не сумела дотянуться руками до лодыжек.

Светлая дорожка, выложенная ровными плашечками, убегала за угол. Вдоль произрастали буйные кусты шиповника с красными и розовыми бутонами.. У самой стены между дорожкой и домом оставался промежуток, откуда выбивалась чахлая травка, а кое-где из земли торчали полевые цветы. Были здесь, помимо васильков и колокольчиков, трогательные анютины глазки. Покачивались жесткие стебли ромашек, а цветов не было, словно кто-то нарочно срезал их и унес с собой. Над цветущим растением, которое я не смог опознать, вилась бабочка.

"Не является ли она своеобразным Знаком, ниспосланным мне?" - Спросил я себя, встревоженно замерев подле неопознанного растения. У меня были основания подозревать, что передо мной не обычное насекомое, но бабочкин ангел, то есть гусеница, обретшая крылья, минуя стадию куколки. Ей удалось понять, что все существует только в ее воображении, вследствие чего она без труда покинула землю.

Поразмышляв над проблематикой бабочки с минуту, не больше, я обогнул флигель и оказался на вершине холма.

Дом был построен на склоне таким образом, что с другой стороны, куда я теперь и вышел, массивные ворота подвального этажа выходили на улицу. Покинув подвал, вы попали бы на ровную бетонированную площадку. Слева на ней стояли три железных контейнера для отсортированного мусора, далее были в беспорядке сложены деревянные ящики, стальные кольца большого диаметра, трубы. У самого края площадки лежал неодетый манекен без рук, и лежал, как видно, уже очень долго: краска на нем облупилась, грудь и часть головы были оплетены каким-то ползучим растением, массу высохших, почти белых стеблей которого можно было наблюдать и на ногах.

Площадка находилась под окнами спальни, где недавно я стал невольным свидетелем самоубийства Жанны, однако следов девушки на поверхности бетона нельзя было заметить, из чего я заключил, что кто-то из слуг, выходя по служебным делам на площадку, обратил внимание на беспорядок и устранил его, не ожидая, пока в дело вмешается сам Афанасий Никанорович, крутой нрав которого хорошо известен обитателям замка, да и у жителей окрестных сел давно успел войти в пословицы, то есть простые люди мифологизировали одну из черт барина, в ущерб другим, не менее выдающимся.

Ворота были не заперты, о чем можно было догадаться по глухому биению друг о друга обеих створок, едва заметно движимых сквозняком. Звук был монотонный, вызывавший в воображении картину часовни на заброшенном старом кладбище: лязгают створки, и ласточки кричат, а камни под вечер отдают тепло, неизбывно пахнет сухой землей, шумят березы. Путешественник склоняет утомленную голову и видит прямо перед собой яму, откуда белое существо подает ему знаки, смысл которых путешественнику станет понятен только много лет спустя.

Я поднял глаза и приложил ладонь козырьком. Синие дали туманились, дорога петляла. Группа уже миновала мост и теперь огибала курган, за которым скрылись деревья. Ефросинья не оборачивалась. Жанна была словно пьяная: ее швыряло от одной обочины к противоположной, и если бы не Павел Денисович, девушка несомненно оказалась в канаве еще задолго до того, как они покинули территорию усадьбы.

Спускаясь по шатким деревянным ступеням на площадку, я обратил внимание на то, что перила вытерты многими поколениями рук, и счел это вполне естественным. Судя по тому, что накануне рассказал мне лекарь, он сам еще ребенком не раз обходил вокруг усадьбы в поисках приключений и спускался на площадку. Да и Жанна, до того, как случай с люком подорвал ее здоровье, пользовалась этой лесенкой, как минимум, дважды на дню - то к контейнеру с ведром свежих помоев надо пройтись, то еще чего. У хозяйки в доме занятий немало.

Чтобы случайно не оступиться, сходя с лестницы, я посмотрел вниз и сквозь щель между предпоследней и последней ступенями увидел на земле пластмассовое ухо. Скорее всего, оно отлетело от Жанны при падении, а служанка, собиравшая осколки, не догадалась заглянуть под лестницу.

Теплое, трепещущее, почти нежное на ощупь ухо легло в карман по-соседству с очками девушки, и только после этого я подошел к воротам, где в нерешительности остановился.

С одной стороны, хорошо понимая, что никто из слуг не решится доложить Афанасию Никаноровичу о моем проникновении в подвал, я мог позволить себе на минуту заглянуть туда. С другой, в подвале могло быть темно, а спичек, как назло, у меня при себе не было.

Намереваясь отойти к краю площадки, чтобы там выкурить трубку и обрести волю к дальнейшим действиям, я повернулся к воротам спиной, как вдруг они распахнулись от толчка изнутри, так стремительно, что мне едва удалось отскочить в сторону и спасти себе жизнь. Осознав, какой опасности подверг себя, я обернулся, чтобы поблагодарить судьбу за неожиданное избавление.

Изумленному взору предстала тачка, наполненная углем. Она тяжело качалась и подпрыгивала на выбоинах. За тачкой следовал угрюмый, погруженный в свои мысли мужик в оранжевом комбинезоне. Одну руку он держал в кармане, другой непринужденно направлял тачку. Папироса у него в зубах давно погасла, но он не замечал этого.

Не обращая внимания на меня, мужик проследовал ко второму контейнеру, опустил тачку и замер. Так он простоял около минуты, а потом, словно почувствовав присутствие постороннего, вздрогнул и осторожно повел головой влево, стараясь боковым зрением просканировать прилегающую к воротам часть площадки. Я молча протянул вперед руку открытой ладонью вверх, показывая, что не желаю мужику зла. Тот, увидев, что я не желаю ему зла, но пришел с миром, оживился, выплюнул папиросу, однако продолжал оставаться ко мне спиной, все еще испытывая недоверие.

Наконец он повернулся, мы обменялись приветствиями и назвали имена.

-Йозеф. - Склонив голову, представился мужик.

-Йозеф?! - Удивился я.

-Ну да, а что тут такого?! - Он побледнел. Очевидно, имя доставляло ему немало переживаний.

-Нет-нет, я не в том смысле! Как вы могли такое подумать, Йозеф?! Просто Афанасий Никанорович неоднократно упоминал вас в разговоре, и вот я подумал, что наконец-то встретил этого человека, ставшего живой легендой! Вы, Йозеф, если я не ошибаюсь, кучером у Афанасия Никаноровича?

-Не, я больше по хозяйственной части, а по транспортной лишь иногда, ежели Иван Иваныча надо ехать встречать, меня зовут, а никто другой дорогу туда не знает, как я, потому что меня в округе все за своего держат и вырос я в этом замке, буквально на руках у хозяев. - Объяснил Йозеф. Тогда я спросил его, вспомнив о происшествии в лесу, не водит ли он еще и автобус, помимо простой упряжки. Йозеф ответил утвердительно.

-А зачем вы уголь выбрасываете? - Решился я высказать давно не дававший покоя вопрос.

-Что? Уголь?!

-Да, уголь, который у вас в тачке.

-В тачке?!

-Которую вы только что, прежде чем повернуться ко мне, поставили у мусорного контейнера.

-У контейнера?! - Йозеф недоумевающе вытаращил глаза, а потом, сообразив, о чем его спрашивают, вскинул голову, хлопнул себя по груди и расхохотался.

-Уголь! - Всхлипывал он, мотая голвой. - Уголь в тачке, поставленной у контейнера! Нет, у контейнера, вы подумайте!

Он хохотал, размахивал руками, перегибался пополам и слезы стояли у него в глазах, а я старался сохранять невозмутимый вид, зная о том, как резко меняются настроения у таких простых людей, как Йозеф.

Мои ожидания того, что, успокоившись, он объяснит причину веселья, не оправдались. Вместо того, Йозеф неожиданно спросил, знаю ли я, который час. Я сказал, что не знаю.

-А говорите "уголь"! Сами не знаете, который час, а меня хотите на пустяках подловить! Э нет, так не пойдет! - С этими словами он резким движением, чуть не разорвав ткань комбинезона, достал из кармана пачку папирос, извлек одну, долго разминал пальцами, потом вставил в зубы, однако зажигать не спешил. Я догадался, что он бросает курить и просто жует папиросы.

-Я, знаете-ли, раньше курил очень много. - Посетовал Йозеф, прочтя мысль по моим глазам. - Но Афанасий Никанорович серчают, если где-нибудь дым увидят, говорят, пожар мне тут устроите, все по миру пойдем. Вот я, грешным делом, отучаюсь помаленьку. Павел Денисович намедни обещал из уезда нюхательного табаку привезти понюшки три-четыре для пробы. Тогда поглядим, как пойдет, может, сразу с курением и завяжу, а пока просто в рот их вставляю, не так страшно, как вовсе без табаку, вы, наверное, понимаете, о чем я.

Неожиданно на меня нахлынули воспоминания.

-А у меня, Йозеф, - сказал я задумчиво, - совсем по-другому судьба сложилась. В юности очень много болел и дыму даже на дух не переносил, а курить, тем не менее, пора было учиться. Вот и придумал я потихоньку папиросы жевать, чтобы привычку обрести не сразу, но постепенно - сначала ко вкусу, потом к дыму. С трубкой та-же история: долгое время я ее без табака курил, но со стороны казалось, что с табаком. Так вот и приучился.

-Мда, бывает еще, что у людей глаза от дыма слезятся, им тоже ваш опыт полезен будет, я думаю.

-Вот именно, Йозеф, я к тому тебе все и поведал, чтобы ты, при случае, дальше передал! Если хотя бы одному человеку мой опыт поможет, буду рад.

-Что-ж, отчего не передать. Передам, конечно. По деревням молва, сами знаете, быстро расходится, так что никто не останется в стороне, все, от мала до велика, о вас представление иметь будут, ручаюсь.

-Спасибо, Йозеф!

Я собирался пожать ему руку в знак признательности, но не успел протянуть ее, потому что у ворот раздалось деликатное покашливание.

-Афанасий Никанорович пришли. - Подобострастно улыбаясь, пробормотал Йозеф и забыл о моем существовании.

Денщик стоял, скрестив ноги, а также руки, подпирая плечом створку, двинуться с места которой не давал металлический штырь внизу, и холодно улыбался. Под его взглядом Йозефу делалось не по себе. Бедняга машинально вытащил изо рта папиросу и теперь разрывал ее на мелкие кусочки, спрятав за спиной.

-Йозеф! Ты куришь!

-Нет, Афанасий Никанорович, видит Бог, у меня и спичек-то отродясь не водилось, только вот гостю вашему хотел показать, как папиросы у нас выглядят, они-то сами городские, к другим привыкли, да и трубку курят, так что я подумал, может, интересуются! А курить разве я стал бы?!

Афанасий Никанорович был неумолим. Чтобы не слышать жалких оправданий кучера, он принялся мерять площадку шагами, заткнув уши. Наконец, по губам увидев, что Йозеф замолчал, подошел к нему.

-Ты куришь, не спорь! А тебя выпустили во двор с поручением! Почему ты тачку поставил да языком начал чесать, формацию не загрузив, как положено! Знаешь ведь, что она попортиться может на воздухе!

-Знаю. - Понуро согласился Йозеф. - Знаю, Афанасий Никанорович, а все от дури маюсь и поручения ваши выполняю без энтузиазма. Грош мне цена, такому работнику. Самому тошно.

Сказав так, Йозеф потер подбородок, молча вернулся к тачке, извлек из-за голенища миниатюрную лопатку и принялся выгружать содержимое в контейнер.

Афанасий Никанорович обратил лицо ко мне и приветливо поздоровался, а потом спохватился, цокнул языком.

-Как вы провели ночь, Егорий? Удалось-ли отдохнуть?

-Ночь была беспокойная. Слышались крики, женский плач.

-Да, Жанна несколько раз просыпалась и кричала во сне, а ведь спит она бок о бок с вами, стены у нас, к-сожалению, не капитальные, каждый звук распространяется по всему строению. Обязательно попрошу Жанну в следующий раз быть потише.

-Нет, ни в коем случае не делайте этого! Жанна не поймет и обидится! Да и не мешает она мне вовсе. Там, откуда я родом, тоже многие кричали во сне. Я привык к этому.

-Ох, Егорий, к этому не имеет смысла привыкать! Более того, я бы вам настоятельно советовал не обретать привычек, чтобы впоследствие не пришлось от них избавляться!

Я согласно кивнул и мы закурили.

Пока мы курили, Йозеф закончил выгружать тачку и исчез в воротах.

-Вы на Йозефа не обижайтесь, Егорий, - проникновенно сказал Афанасий Никанорович, - он простой человек и всегда говорит только то, что думает. Разве могло ему прийти в голову, что вы ждете объяснений насчет угля?! Нет, конечно, все это ему показалось милой шуткой.

Я признался, что сразу раскусил психологию Йозефа, после чего у меня и в мыслях не было воспринимать его слова и действия как оскорбительные.

-И правильно поступаете! Так надо с ними, а не то сядут к вам на шею. С углем-же вопрос объясняется очень просто. В тачке был не уголь, но так называемая формация, а то, что вы, по-незнанию, приняли за мусорный контейнер, на самом деле только верхушка айсберга, и этот айсберг является частью второго энергоблока Распределителя, снабжающего питанием Трансформатор. Пока вы не увидели своими глазами, как все функционирует, вы не могли бы в полной мере оценить важность предстоящей встречи, но теперь, поскольку вы проснулись раньше остальных и, пока остальные еще протирали глаза, решили осмотреть окрестности, у меня нет необходимости подниматься наверх, чтобы вас разбудить и затем провести к Распределителю. Кстати, Иван Иваныч обещал быть на месте у Трансформатора к четырем тридцати. Нам не следует опаздывать. Сей-час, буквально с минуты на минуту пробьет одиннадцать, и сразу двинемся. Вы возвращайтесь к крыльцу той-же дорогой, как сюда пришли, а мне еще надо уладить одно дело в подвале. Я к вам выйду без промедления и тогда уж все вместе пойдем.

-А Йозеф тоже пойдет с нами?

-Нет, как можно?! Он-же за рулем, пять минут, и на месте! Зачем ему заранее выезжать?!

Сказав так, он махнул рукой и скрылся в воротах, тщательно прикрыв за собой створки. Послышался металлический щелчок опускаемого изнутри предохранителя и я понял, что уже никогда не попаду в подвал, при всем желании.

Делать нечего, я с этим смирился, а оставшись один, подошел к краю площадки и осторожно взглянул вниз. Она обрывалась не по прямой линии, как можно было ожидать, а зигзагами, причем, бетон, застывая, образовал причудливые языки, словно площадку соорудили одним махом, вылив раствор непосредственно в вырытую котловину и надавив сверху мастерком.

Метрах в полутора под обрывом начинался луг, живописно сбегавший по склону к реке. На ее изгибе, в том месте, где течение было стремительнее всего, в воде стояла девочка. Она улыбалась, а брызги падали ей на лицо и на грудь. Мокрые волосы прихотливо рассыпались по плечам.

Меня уже давно разбирало любопытство, и теперь я твердо решил заговорить с девочкой. Поразмыслив, я понял, что для этого придется покинуть площадку и спуститься к реке. Но нога, занесенная уже было над плавно соскальзывавшим на луг каменным языком, застыла в воздухе, потому что сзади послышался стук ставен и я обернулся, почувствовав невероятной интенсивности импульс. В окне второго этажа стояла Жанна и глаза ее, направленные на меня, горели, чем и объяснялся импульс такой силы, с которой я не мог совладать.

-Доброе утро, Жанна, вы уже на ногах! - Приветствовал я девушку. Она не ответила, но жестом попросила подойти ближе. Мне показалось на миг, что в спальне, помимо нее, находится кто-то, внушающий ей страх, однако я тут-же посмеялся над своим предположением. Все объяснялось куда проще: только что поднявшись с постели, Жанна была слаба и, отчасти, еще не проснулась, а дар речи к ней по утрам возвращается очень медленно, да и то лишь после того, как Павел Денисович окажет содействие и инъецирует раувольфию, внутревенно разумеется.

Я подошел, как она просила, но, на всякий случай, остановился в нескольких метрах от стены. Если Жанна надумает прыгать, то в меня полетят осколки, которые, в чем я убедился на основе тщательного изучения сначала тела на лестнице, а потом найденного уха, не могли ранить, будучи эластичными и, в то-же время, легко мнущимися, а силу основного удара примет на себя бетонное покрытие. Самое большее, что на нем может остаться, это неглубокая вмятина, подобная той, которая иногда остается на корпусе океанского лайнера, если по нему с отлета ударить кулаком.

-Доброе утро! - Повторил я. Жанна с трудом опустила голову. Впрочем, повязка на шее мешала ей сделать это по-человечески, и потому несчастная девушка была вынуждена коситься вниз, подавшись вперед и повернув голову в сторону, насколько позволяли стесняющие отделы позвоночного столба обручи.

-Доброе утро, Егорий, - неожиданно низким голосом сказала Жанна, - а я вас ждала, но вы все не приходили и не приходили! Я думала, что вы еще спите и пыталась стучать вам в стену, но вы не просыпались, а потом я услышала за окном голоса и решила, что кто-то находится поблизости, кто-то, на кого можно положиться! Мне так плохо и муторно по утрам, что приходится цепляться за всякую мелочь, если только она окажется не слишком быстрой и не ускользнет от меня! Мои руки так слабы, да и реакция после сна замедлена, но, вместе с тем, все мышцы моего тела напряжены и я не знаю, как долго еще ждать Павла Денисовича! Бога ради, скажите мне, который час, я умоляю вас, Егорий!

-Почти одиннадцать, но ручаться за это я не стану.

-О! Тогда мне пора одеваться! Ради всего святого, найдите кого-нибудь! Дверь заперта снаружи, а мне так хочется выйти, чтобы еще раз увидеть небо, прежде чем пройти через все то, что мне суждено пережить, может быть, гораздо скорее, чем вы думаете!

-Дверь? - Уточнил я. Жанна через силу улыбнулась.

-Да, я имею ввиду дверь спальни. Ее кто-то захлопнул, покидая меня. Ради всего того, что вам дорого в этой жизни, будьте добры, поднимитесь и откройте дверь! Прежде чем уйти навсегда, мне хотелось бы последний раз покинуть спальню самостоятельно!

-Послушайте, Жанна, а вы не можете подождать с этим до завтра?

-Теоретически, да, конечно, но мне хотелось бы сегодня! Я на коленях вас прошу, помогите мне избежать всего, что меня ожидает в случае, если никто не отважится вступиться и помочь в этой ситуации, которая, видит Бог, представляется мне безвыходной!

-Я позабочусь о том, чтобы Павел Денисович вступился за вас. В крайнем случае, мы вызовем Йозефа с инструментами, он взломает дверь и вы сможете выйти. Вас это устраивает?

-Только бы поскорее! Пообещайте, что, в-первую очередь, займетесь моим делом!

-Обещаю. - Сказал я. Жанна кивнула и мгновенно исчезла в спальне, а спустя несколько секунд до меня донесся звук ее смеха. Потом девушка завела патефон. Это был фокстрот, как я без труда определил, будучи неплохим знатоком новой музыки.

 

Глава 15 Лиза

Теперь я мог бы двинуться к реке, чтобы, вступив в непринужденный разговор с девочкой, выяснить подробности касательно ее происхождения и, что волновало меня куда больше, ее статуса во всей этой истории. От излучины до моста было рукой подать и дорога хорошо просматривалась в обоих направлениях, впрочем, как и с каменной террасы, откуда я все еще не решался сойти на луг, но, чтобы попасть с террасы на дорогу, требовалось либо обойти дом, либо все-таки пройти по лугу до того места, где стояла в воде девочка, поскольку только там, почти у самого берега, заканчивалась линия обрыва, проходившего по восточному склону холма, словно след от ножа на буханке пшеничного хлеба, в народе ласково именуемого каравай, а значит, позиция у реки была наиболее выгодной для всякого, кто, желая оставаться незамеченным, поставил себе целью следить за дорогой и выйти к мосту прежде, чем его достигнут путники. Кроме того, нельзя было исключать появления у реки Ефросиньи. У меня не возникало сомнения в том, что она каким-то образом связана с девочкой.

Однако, выиграв таким образом в расстоянии, я неизбежно проиграл бы в точности и заставил Афанасия Никаноровича пересмотреть то впечатление, которое сложилось у него насчет меня. Денщик ни за что не решился бы покинуть крыльцо, не дождавшись моего возвращения, и обмануть его я был не вправе.

К тому-же, мне не давала покоя мысль о Жанне, которую я приковал к перилам. Если девушка, совершив неосторожное движение, потеряла равновесие и опрокинулась на ступени, ей теперь, чтобы подняться, требовалась посторонняя помощь. Афанасий Никанорович, в спешке пробежав мимо, мог попросту не обратить внимания на сестру, и теперь та мучалась, не имея возможности дотянуться до цепи и распутать ее, а острые ступени сквозь ткань свитера врезались ей в спину, почти лишенную мышц, или в грудь, обезображивая ее полосами кровоподтеков, из-за которых Жанна еще долгое время будет стесняться снимать одежду перед купанием, а в одежде купаться - сомнительное удовольствие.

Руководствуясь такими соображениями, я покинул террасу, однако вернуться решил не той-же дорогой, но обойдя дом с другой стороны. От террасы до самого угла стену скрывала густая зелень, чем и объяснялось то обстоятельство, что в нежилом крыле непринято было поднимать шторы, равно как и жалюзи: листва образовывала настолько плотную массу, что даже в самый солнечный день задерживала весь свет, а значит и шторы поднимать не имело смысла, только пыль налетит, потом уборщицу придется нанимать, а это лишние хлопоты.

Трава была высокая, буйная, легко ранила ладони. По земле распластались петли ежевики, весьма затруднявшие движение. Склон был не очень крут. Стволы серебрились в сумраке, совершенно гладкие и лишенные сучков. Время от времени слева от меня мелькала стена, тут-же скрываясь. Среди деревьев взору неожиданно предстал деревянный сарайчик метров трех высотой. Ничего, обыкновенный, я не стал задерживаться и миновал это место.

Отведя тяжелую ветвь, я вышел на небольшую прогалину и замер, боясь несвоевременно выдать свое присутствие. В центре прогалины сидела на корточках красноволосая женщина, судя по обнаженным по плечи рукам, лет тридцати пяти. Одета она была в белый сарафан и ногтями разрывала землю прямо перед собой. Увлеченная своим занятием, она не повернулась даже тогда, когда я, поняв, что обойти прогалину не удастся, отпустил ветку и решительно шагнул вперед. Ветка звонко хлестнула по траве, а женщина ничего не заметила: надув губы, она сосредоточенно, с ощутимым усилием выдирала кусок земли с корнями и не глядя швыряла его в сторону, потом выдирала следующий. Ткань у нее на спине была натянута и под ней красиво ходили мускулы. Волосы падали на глаза и щеки, оставляя открытыми кончик носа, губы и подбородок.

Чтобы привлечь к себе внимание, мне пришлось подойти вплотную к женщине и остановиться подле ямы. Несколько раз руки, выбрасывавшие оттуда землю с корнями, с глухим звуком ударились о носок моего сапога, и только после этого женщина прекратила работу. Сначала она уставилась на ноги, медленно провела рукой по щеке, но не меняла положения, так и оставалась на корточках, вся напряжена, готова к прыжку в сторону, а потом подняла глаза. Они живо блеснули сквозь волосы, которые женщина не спешила убирать со лба.

Как только наши взгляды встретились, она откинула голову, пружинисто изогнулась всем телом, подалась назад и села на землю, оперевшись сзади руками. Потом, не поднимаясь, но ловко отталкиваясь ногами, которые заскользили по траве, стала отодвигаться к краю прогалины. Руки ее механически сгибались и разгибались, на миг подбрасывая туловище, тем самым облегчая ногам работу и позволяя женщине быстро двигаться в нужном направлении. При этом она не спускала с меня своих живых, проницательных, напуганных глаз, которые я уже видел в спальне, когда Жанна боролась с платком, пытаясь закрыть обезображенные болезнью ноги. Достигнув края, женщина уперлась спиной в плотный куст, замерла и стала, затаив дыхание, ждать дальнейшего развития событий.

Выражение испуга так шло женщине, что я решил впредь про себя именовать ее барышней. Теперь, когда тень от волос не скрывала лица, я разглядел, что она значительно моложе, нежели показалось сначала. "Может быть, - промелькнуло в моем сознании, - она как Жанна, только выглядит старше, а на самом деле ребенок."

Ожидать от барышни первых слов не имело смысла, и потому я довольно строго спросил, что она здесь делает и зачем.

-А вы гость Иван Иваныча, я вас давеча на балу видела. - Невпопад ответила барышня.

-В данной ситуации это не играет существенной роли. Ваши соображения на мой счет вы сможете высказать в конце, а сей-час попытайтесь сосредоточиться и ответить на вопрос, который я сформулировал достаточно ясно.

Она оскорбленно побледнела, но я сделал вид, будто не замечаю ее состояния, и предложил подняться с земли. Она отрицательно помотала головой.

-Мне в таком положении гораздо удобнее. Видите-ли, когда я стою, мне все время хочется присесть или прилечь, а когда пребываю в таком, как сей-час, положении, ничего не хочется и мир видится совсем по-другому, словно бы в нем делается больше света. Когда я была младше, то часто усилием воли заставляла себя стоять приосанившись, но потом мне открылась простая истина: лежим мы или стоим, безразлично, все придем к одной и той-же цели. Уж не знаю, понимаете-ли вы, что я хотела сказать.

Я пожал плечами и повторил вопрос, на который она так и не ответила.

-Здесь, на этой прогалине, - спокойно сказала барышня, догадавшись, что я никуда не уйду, пока не выясню правду, - я ногтями разрывала землю перед собой, чему вы стали невольным свидетелем.

Мне показалось, что девушка пытается что-то скрыть.

-Нет, - продолжала она, - не подумайте, будто я что-то скрываю! Не такой я человек, чтобы скрывать! Дело же, за которым вы меня застали, ко мне не имеет никакого отношения, и зачем мне яма в земле, я ума не приложу. Вырыть ее мне велел Павел Денисович. Так и сказал: сходи в огород, пожалуйста, накопай нам редиски к обеду, знаешь, мы все ее любим и охотно употребляем в пищу, да и Жанне будет полезно, все-таки витамины. Так я и оказалась здесь.

-Гм. А Афанасий Никанорович в курсе?

Барышня не ожидала такого поворота и потеряла дар речи, из чего я заключил, что вся затея с редиской осуществляется без ведома хозяина, но по одной лишь глупой прихоти Павла Денисовича, видимо, решившего таким образом компенсировать пренебрежение, с которым к нему не без оснований относятся в этом доме.

Однако упоминание Афанасия Никаноровича оказало на барышню куда как более сильное воздействие. Она неожиданно вскочила на ноги и, не глядя на меня, пересекла прогалину, потом обернулась, постояла с минуту, опустив голову, подошла ко мне и дрожащим голосом сообщила:

-Солгала я вам, грешным делом. Не злитесь только.

-Ну что вы! Как я могу злиться на вас?! - Горячо воскликнул я и взял ее ладонь в свою, дабы облегчить душевную муку в момент признания, которое незамедлило последовать.

-Не просто так я здесь, на прогалине, вдали от любопытных глаз, рыла землю ногтями, отнюдь не просто так, но с особым умыслом! Грех на моей душе имеется! Ребеночка малого я хотела в этой яме похоронить, уж не обессудьте!

-Ребеночка?! - Изумился я. - Но как-же так?! Вы сами еще ребенок, откуда у вас ребеночку взяться?!

Она сильно смутилась и хотела изъять ладонь, но я крепко сжал ее. Поняв, что сопротивление ни к чему хорошему не приведет, барышня, едва преодолев смущение, охватившее ее, объяснила:

-Нет, вы неправильно поняли. Не своего ребеночка, конечно, я хотела закопать, но выкраденного у одной роженицы. Павел Денисович его еще третьего дня в селе выкрал, нянчится с ним покуда, умывает, из соски молочком поит, словно малого зверька, а закопать пока не удалось, потому как крепенький ребеночек, сам откапывается и обратно к Павлу Денисовичу ползет. Вы не поверите, "мамой" его называет, носиком своим ласково в лицо тычется, молочка просит да погремушечку, а Павел Денисович совсем мягкий человек, сами знаете, видели его в холле, никому ни в чем отказать не может. Вот меня и позвали, чтобы ямку вырыть. "У тебя, Лизавета, ногти подлиннее моего, - говорят, - попытай ты теперь судьбу, помни да порежь матушку нашу сырую землю, да с приговором заветным, может, у тебя лучше выйдет и ребеночек не откопается." Павла Денисовича тоже можно понять, он занятой человек, за Жанной, как нянька ходит, а копать ямку каждый день заново у него времени нет, да и ребеночек внимания требует, голосок-то у него надрывистый, что вы!

-А вы, Елизавета, насколько я понимаю, здешняя? - Спросил я.

-Да, выросла я в местах этих, и ничего мне не надо, только бы здесь оставаться.

-А живете вы тоже в подвале у Иван Иваныча? - Я не менял тона, стараясь, чтобы девушка не уловила в моем голосе волнения. Это удалось.

-Да, мы с девками в медной горнице, за нами в серебрянной мужики поселковые томятся, а до золотой нас не допускают, так что я и не знаю, кто там, может, Йозеф, а может и Жанна, как знать, куда их отвозят, мы того не ведаем, люди ибо простые. Но только не Иван Иванычу подвал принадлежит, как вы изволили сказать, а Афанасию Никаноровичу. Иван Иваныч шибко ругается, говорит, освободить надо всех, но поделать ничего не может, потому как совсем по другому профилю работает, да и с другой стороны. Афанасий-то Никанорович и сам в горницах ночует, но по-хозяйски, с осознанием.

-А по-праздникам весело у вас на селе бывает?

-По-праздникам, как теперь, нас Йозеф из горницы достает, мы и ходим повсюду - кто по лесу, а другие поодиночке, как я например, поручения всякие исполняют. Мужики баньку топят, по вечерам пляски, днем сенокос, благодать, хорошо у нас летом, весело, да вы и сами уже могли в этом убедиться, когда по лесу гуляли!

-А ребеночек откуда?

-Да я же вам сказала, его Павел Денисович выкрал!

Произнеся эти слова, она вдруг осеклась. Только теперь ей стало ясно, как непростительно беспечна она была и сколь многое поведала мне, не отдавая себе в том отчета. Глаза ее холодно заблестели, а губы крепко сжались. В таком состоянии она могла быть очень опасной, и я знал о том, поэтому моментально сменил тему и попросил проводить меня к крыльцу, поскольку на часах одиннадцать, а именно в это время Афанасий Никанорович, как правило, выходит из дому.

-Что-ж, пойдемте. - Спокойно сказала Лизавета. Я понял, что главная опасность позади и решил напоследок еще раз испытать девушку.

-Скажите, Лиза, а что находится в сарае, который у вас за спиной? - Спросил я, имея в виду тот самый сарай, неожиданно представший взору среди деревьев и оставленный без внимания. Барышня стояла к нему спиной.

-А в этом сарае, - ответила она, не оборачиваясь, - живет Павел Денисович.

-Ах вот оно что! Вместе с ребеночком?!

-Да, а в подвал его не пускают. Он, бедняга, раньше подолгу стоял у дверей, стучал кулаками, даже головой бился, но потом для него сарай построили, чтобы в подвал не лез, и с тех пор все спокойно протекает.

Ответ удовлетворил меня, так как логично вписался в картину, уже полностью составленную моим сознанием. Не хватало только ключевого звена и, набравшись духу, я спросил:

-Кем вам приходится Ефросинья, если не секрет?

Барышня вздрогнула и переспросила.

-Ефросинья, - бодро пояснил я, - назначенная Иван Иванычем мне в кураторы.

-Вам?! В кураторы... - Глаза Лизаветы стремительно забегали по земле. Она не знала, что сказать.

-Ну да, - повторил я, - назначенная Иван Иванычем.

-А кто вы? - Прохрипела барышня, судорожно сглотнув.

-Егорий, гость Иван Иваныча.

-Вы?! Это вы? Боже! - Она закрыла глаза. - Боже мой! Я приняла вас за кого-то другого! Нет, это невозможно! Что-же теперь со мной станет?! - Разведя руки в стороны и голося, она кинулась грудью на стену колючих, непролазных зарослей, без видимого усилия проложила проход в ветвях и скрылась в сумраке.

Я шагнул в образовавшийся проход, обогнул нежилую половину здания и, не встречая препятствий, вышел к крыльцу. Афанасий Никанорович был уже здесь. Дожидаясь меня, он успел распутать цепь и помог Жанне подняться на ноги. Девушка, стыдливо опустив глаза, осторожно потирала ушибленное при ударе о землю плечо, другой рукой намертво обхватив столб, дабы ненароком не упасть на глазах у всех, что было бы невыносимо.

-Ах, это вы, Егорий! - Воскликнул Афанасий Никанорович и радушно улыбнулся, протягивая руку. Я пожал ее и ответил утвердительно: да, это был я.

-Хорошо, что вы уже на ногах и успели осмотреться! Я только что все дела по дому уладил и теперь мы можем двигаться в путь, который не так близок, как нам порой хотелось бы, чтобы он был!

Попросив Афанасия Никаноровича, как давеча в холле, отойти в сторону, я в двух словах рассказал ему о Лизе и спросил, как следует понимать ее внезапное бегство.

-Лиза. - Сумрачно молвил Афанасий Никанорович. - Ох уж эта девка! Вот она где у меня! - Он провел рукой у кадыка, выразительно сверкнул глазами и продолжил. - Видите-ли, согласно обычаям, заведенным у нас, или, формулируя по-другому, традициям, придерживаться которых нам велит любовь к Истине, Лизавету теперь ожидает нечто страшное.

-В самом деле? Но почему?

-Все потому, что дурной характер толкнул девушку на ложь. Все, рассказанное ею, от начала и до конца не соответствует действительности. А того, кто перед вами, Егорий, покривит душой или попытается исказить действительность, Иван Иваныч не отпустит, и будет несчастный страдалец жить вечно. Таким образом, Лизавета теперь не может рассчитывать на милость Иван Иваныча. Сами понимаете, что обстоятельство достаточно веское для того, чтобы закричать и скрыться, не попрощавшись.

-Значит, все, что она мне сказала, - ложь! - В замешательстве воскликнул я. Афанасий Никанорович проникновенно помотал головой.

-Нет, Егорий, вы опять делаете поспешные выводы. Я не сказал, что все - ложь, а сказал, что от начала до конца не соответствует действительности.

Объяснение показалось мне исчерпывающим. С души свалился камень и я напомнил Афанасию Никаноровичу о том, что нам пора выходить, если мы не хотим прибыть позже трех к Трансформатору, то есть опоздать, что вошло бы в неразрешимое противоречие со здравым смыслом. Денщик кивнул и мы, ухватив Жанну под руки, вышли за ворота.

Дорога сразу сворачивала направо к мосту. Река, как объяснил Афанасий Никанорович, издревле считалась границей усадьбы как таковой, а дальше начинались обширные владения.

-А что с другой стороны? - Спросил я, выслушав подробный рассказ денщика о том, как поутру, еще до рассвета, он отправился в лес, также относящийся ко владениям, и вернулся оттуда с лукошком голубики, которой и потчевал меня за завтраком.

-С какой еще другой стороны? - Насторожился Афанасий Никанорович.

-Да вон с той! - Я кивнул головой назад.

-С той? Не знаю, я туда еще не ходил. Да и важно-ли знать, что там, если мы сию минуту идем не туда? Впрочем, как выпадет свободная минута, обратитесь к Йозефу, нашему кучеру, он сможет вам помочь разрешить эту проблему. Сей-час Йозеф с Павлом Денисовичем как раз в уезд направились, поэтому и не пошли с нами. А Павел, надо сказать, по этому поводу очень переживал, буквально на коленях меня хотел умолять. "Можно, говорит, сегодня с вами, а завтра в уезд?" Но я ему такого позволения дать не мог, поскольку он к нам вообще никакого отношения не имеет, о чем вам, наверное, Жанна вчера успела поведать. Беднягу терпят только ради Жанны, потому как, я вам откровенно скажу, как врач, девушка иногда бывает не в себе, а по утрам самочувствие ее прогрессивно ухудшается, так что Павел Денисович не отходит от постели ни на шаг, так и сидит - бывает, книгу ей вслух зачитывает. Сегодня, однако, девушке получше. Правда, Жаннушка, тебе получше сегодня?

Последние слова он произнес, обращаясь к Жанне, безвольно висевшей у нас на руках и не принимавшей участия в беседе. Та попыталась кивнуть, но уронила голову и не сумела поднять ее, так что нам пришлось остановиться и уложить девушку на траву подле дороги.

-Ох, беда-то какая! - Задумчиво пробормотал Афанасий Никанорович, а потом взял себя в руки и спросил, не думаю ли я, что Жанна - не жилец. Я всплеснул руками.

-Что вы, Афанасий! Это ей на солнце худо сделалось, а все утро она вела себя, как здоровая тридцатилетняя женщина! Давайте ее к реке отнесем и в воду положим!

-Да?! В воду, говорите?! А дальше что?! - Он ехидно прищурился.

-Дальше?

-Да! Если вы предлагаете что-нибудь, то должны иметь план дальнейших действий! Каковы будут следствия положения тела несчастной сестры моей Жанны в холодную воду? Ответьте, пожалуйста!

Мне показалось, что Афанасий Никанорович, произнося эти слова, подает мне глазами сигналы, словно предупреждая о том, что истинный смысл слов мне пока не может быть понятен. Таким образом, он хотел сказать, что Жанна, будучи существом не вполне гуманоидным, может пострадать от воды или вовсе раствориться в ней.

Устыдившись, я не знал, что делать дальше. В этот самый момент сзади послышался шум моторов и вскоре нас нагнал автомобиль.

-Это Йозеф! - Предположил я. Но Афанасий Никанорович не разделял моего восторга. Он холодно посмотрел на меня и опять помотал головой, как недавно на крыльце.

-Вы делаете поспешные выводы! Это за мной машину выслали, в сельсовет, видать, придется по-быстрому съездить, вы уж не обижайтесь, я вас с Жанной на пару минут одних оставлю. Следите, чтобы она случайно не упала с высокого берега в стремительный поток. Ефросинья, скорее всего, с минуты на минуту к вам присоединится, передавайте поклон! К одиннадцати вернусь.

С этими словами он стремительно нырнул в открывшуюся дверцу черного лимузина, она тут-же захлопнулась, лимузин, натужно взвыв моторами, развернулся, обдал нас облаком пыли и исчез за поворотом.

Как только пыль осела, я приподнял Жанну за матерчатый пояс халата и потащил к реке.

 

Глава 16

Девушка оцепенела, как во время падения с лестницы, и раскачивалась, ударяя меня по ноге то локтем, то выдававшейся тазовой костью. Весила она теперь не больше двадцати фунтов.

С противоположной стороны берег у моста был отлогим, но со стороны усадьбы, откуда я подошел, круто обрывался и отвесной каменистой стеной уходил вниз, поэтому я вынужден был положить Жанну на край и слегка подтолкнуть ногой, после чего она медленно накренилась, соскользнула и с глухим звуком вошла в воду, на миг скрылась, а потом ее выбросило и понесло по течению. Спустя несколько секунд тело исчезло под мостом. Я не успел заметить, начало оно растворяться, как прогнозировал Афанасий Никанорович, или нет. Если это и имело место, то ткани разрушались достаточно медленно.

-Эй, вы зачем швыряетесь?! - Послышался возмущенный возглас и из-за камня поднялся человек, которого я в спешке не заметил. Это был Йозеф. В руке на отлете он держал удочку, а поднимаясь, не спускал глаз с поплавка. Наконец, убедившись в том, что случайно не натянул леску и не потревожил поплавок, он обернулся лицом ко мне.

-Зачем в воду швыряетесь?! Рыбу распугать захотели?! - Повторил он.

Я не сразу нашелся, что ответить, но Йозеф требовательно хмурился, ожидая объяснения.

-Понимаете, Йозеф, - тщательно подбирая слова, начал я, - я не знал, что в этот самый момент и в этом самом месте находится рыба, на что вы мне разумно указали, а значит теперь, будучи в курсе, я не стал бы бросать что-либо в воду, не дождавшись, пока рыба минует потенциально опасный участок.

Сказав так, я развел руками, давая Йозефу понять, насколько подавлен случившимся, однако кучер все еще чего-то ждал.

-Я беру свои действия обратно. - Пояснил я.

-Ну, так еще ничего! - С улыбкой молвил Йозеф, догадавшись, что я напугал рыбу не со зла, а по-незнанию. - А то бывает, что сделают и отпираются, да назад поворачивать не хотят! Но ежели вы обратно все берете, то какой разговор! Рыба-то бессловесная и за себя ни ручаться, ни постоять не может, вот я за нее и вступаюсь при случае, вы на свой счет это только не принимайте, я не вас имел в виду, а вообще, явление как таковое! Так-то уж, если обратно берете, то можете швыряться, я и слова не скажу, даром что человек простой! Павел Денисович тоже частенько удить ходит, но правильного способа не ведает, потому как не в деревне вырос, и роняет удочку в воду, поплавок теребит почем зря, но я ему и слова не говорю, так как он действия обратно при случае взять может.

-А какая рыба у вас водится? - Полюбопытствовал я.

-Вот! Сразу по вам видно хорошего рыбака! Вопрос правильно ставите и по-существу, а не ходите вокруг да около, как некоторые приезжие! Подойдут, бывает, и заводят волынку: а как этот цветочек у вас на берегу называется, а отчего это на воде круги с рябью, да и зачем вы в сапогах, если погода сухая! Тьфу! Что за люди, слов прямо нет, вы не поверите! А другие по-ученому спрашивают, все больше о нашем народном житье, меня нередко за предсказателя принимают, сразу про облака расспросы начинаются, про птиц. Тоже неприятно, я ведь человек молчаливый, а не ответить не имею права, так как обидятся, на меня потом жаловаться пойдут! Ну, а рыба у нас здесь самая простая, ничем не выдающаяся. Водится себе помаленьку, ни на что не претендует, плавает, резвится, как дитя, аж сердце замирает! Но пугливая шибко, отчего я вас и попросил действия обратно взять.

-Наверное, плохо ловится? Не клюет, если такая пугливая?

-Ловится?! - Йозеф недоуменно поднял брови, а потом рассмеялся. - Не, она у нас не ловится, а тем более не клюет! Не птица-ж она какая-нибудь, у нее и клюва нет, чтоб клевать. А на удочку мою вы не смотрите, это Афанасий Никанорович придумал и мне велел таким образом у реки сидеть, дабы рыба понемногу к виду удочки привыкала. Все одним страхом у бедняжки меньше будет!

Я подивился тому, как разумно устроено все Афанасием Никаноровичем, и опять устыдился своего поступка, поняв, что стал невольным нарушителем заведенного порядка, едва не погубившим результаты многолетних трудов. Йозеф почувствовал мое замешательство и поспешил успокоить.

-Не расстраивайтесь, Егорий, Бога ради! Когда вы воду баламутить надумали, рыба чуть поодаль находилась, так что с ней все в порядке! Сей-час она, скорее всего, даже не вспоминает о происшествии и плавает в свое удовольствие, икру где-нибудь откладывает или беспечно гоняется за водяными жуками, а насчет вашего поступка не нервничает. Вода у нас чистая, целебная, для нервов особенно хорошо подходит, сюда даже геологи приезжали, хотели пробу изъять, но мы их к берегу не подпустили. Все-таки чужие люди, неизвестно, чего в воду могут подмешать, потом по деревням мор пойдет, ребятишки пухнуть начнут, а это не дело. Вот, кстати, и Лиза возвращается!

С этими словами Йозеф просиял и жестом указал мне на мост. Сначала я ничего не заметил, но потом, поняв, что смотрю не туда, опустил глаза к воде.

Из-под моста появилась Лиза. Несмотря на то, что ей приходилось бороться с течением, она плыла красиво, легко и непринужденно, словно такой способ передвижения был ей привычен и девушка пользовалась им наравне с ходьбой.

Поравнявшись с тем местом на берегу, где сидел улыбающийся Йозеф, Лиза встала по плечи в воде, несколько секунд балансировала, сосредоточенно глядя прямо перед собой, затем подняла глаза и поочередно кивнула сначала кучеру, потом мне, однако не произнесла ни слова, так что у меня создалось впечатление, будто внутри девушка все еще напряжена и старается не потерять дно под ногами. Течение в этом месте было стремительным.

Разгадав, о чем я думаю, Йозеф покачал головой и в двух словах разъяснил суть заблуждения.

-Нет, - сказал он, с грустной улыбкой глядя на Лизавету, которая плотно сжала губы и старалась не поднимать глаз от кромки воды, - с течением у нее проблем не возникает, просто она очень стеснительная и теряется, если видит незнакомых, поэтому и молчит, но вы на нее не обижайтесь, да и заранее не настраивайтесь на то, что с ней не поговорить, она молчунья, это да, но вот увидите, как привыкнет к вам, сразу разговорится, а слушать ее - любо-дорого, сколько сказок она знает, сколько книг перечитала, да и ситуации у нее на жизненном пути нередко складывались сложные, так что порассказать ей есть о чем! Недавно вот, буквально третьего дня Павел Денисович на нее глаз положил, все на улицу выбегал, чуть ее завидит, по-всякому к ней обращался, можно, де, Лизавета, вас к реке проводить, или еще что, но она ему сразу объяснила, что предназначение имеет в жизни несколько иное и не может принадлежать никому, пусть даже это будет такой уважаемый человек, как Павел Денисович. Бедняга весь извертелся, но поделать ничего не смог, понял, что девушка говорит правду и оставил ее в покое. А вы говорите, равновесие в воде! Какое уж тут!

-Что вы, я не говорил, а только подумал!

-Не имеет значения! Не имеет! - Замахал руками Йозеф. - Между нами все и без слов понятно, мы же не ученые, а простые! Я с пеленок привык по мыслям читать, потому как со мной мало разговаривали! Маменька рано померла, а отцу не до бесед было, он то на сенокос, то на танцы в клуб, а на ребенка внимания не обращал! Так и вырос я - на чей-нибудь взгляд, может быть, чересчур угрюмый! Но вы-то меня сразу раскусили и увидели, какой я человек!

Я вынужден был признать правоту Йозефа. Действительно, в народе распространено чтение по-мыслям, и как бы ни пытались скрыть это обстоятельство некоторые экстремисты от этнографии, явление укоренилось в массе, вошло в обиход.

-Вот и я о том-же! - Подтвердил Йозеф, но не преминул добавить. - Только подход ваш к данной проблеме чреват недоразумениями. Дело-то нешуточное. Этнографы, не этнографы, обиход или не обиход, смеяться не надо. Вы сначала сами научитесь эти мысли хотя бы угадывать, я не говорю о том, чтобы читать, а уж потом смейтесь.

Я опять был вынужден признать его правоту и извинился, объяснив, что, в силу характера, мне свойственны некоторые недопустимые тенденции: стремление приукрасить действительность, исказить ее, растопив лед, и иные, с которыми, однако, я неустанно борюсь.

Лизавета тем временем почти свыклась с присутствием на берегу нового для нее человека и оживилась, несколько раз быстро стрельнула глазами в мою сторону, чуть приоткрыла рот, убрала волосы со лба, словом, уже готова была принять участие в разговоре, хотя и терялась, не зная, с чего начать. На ее крепких, загорелых плечах, поднимавшихся над водой, переливались и горели огромные капли, чем я невольно залюбовался.

-Вы тоже усматриваете в игре бликов на плечах девушки знак высшей Гармонии? - Неожиданно спросил Йозеф. Я хотел ответить утвердительно, но не успел, потому что в этот момент Лизавета собралась с духом.

-Ну что вы такое говорите, Йозеф! - Укоризненно сказала она. - Надо же все-таки дифференцировать: на плечах какой девушки, какие блики, в каких условиях, и что из себя представляют плечи, они ведь бывают такие разные! Вы, не отдавая себе в этом отчета, редуцируете проблему до невозможного уровня и заставляете спешить с ответом, чего делать ни в коем случае не следует!

Йозеф бросил на меня растерянный взгляд, словно говоря: "Вот видите, какая она, Лиза, с ней не так просто, как нам хотелось бы!" - И в воздухе повисло странное чувство.

-А ведь вы только что прочли мысли Йозефа, Егорий, от души вас поздравляю! - Спокойным голосом молвила девушка, едва заметно улыбаясь.

-Да, - вторил Йозеф, - вы прочли мысли, а мы, признаться, не рассчитывали, что это у вас так скоро начнет получаться! Но здешний воздух целебен, хорош для дыхания, помогает освоить некоторые премудрости.

-Погодите вы с вашими премудростями! - В раздражении сказала девушка. - Он-же еще не до конца освоил, и сей-час мы должны ему помочь, а вы начинаете языком чесать! Давайте лучше помолчим, а Егорий будет читать наши мысли!

Йозеф согласно кивнул и, не успел я опомниться, они погрузились в молчание. Но длилось оно недолго. Первой не выдержала Лизавета: очевидно, ее доброе сердце дрогнуло при виде моей растерянности.

-Ладно уж, впереди еще длинный день, а пока не будем вас мучать! - Мягко сказала она, и добавила: - К двенадцати вы должны прибыть на опушку, я тоже, но по воде, а там Иван Иваныч вас сразу всему и научит, да и по пути Ефросинья Дмитриевна даст вам несколько уроков, чтобы вы имели представление.

-По воде? - Зачем-то переспросил я.

-Егорий, - вмешался Йозеф, - как вам не стыдно! Вы же знаете, какая у Лизы ситуация, она вам обо всем без утайки рассказала, а вы!

-Простите. - Пробормотал я.

-Ничего страшного не случилось. Я не обижаюсь по пустякам! - Успокоила меня девушка. - Там, на прогалине, вы могли не придать значения моим словам, увлекшись расспросами, но дело обстоит действительно так. В воде мне гораздо легче сохранять то положение, в котором требуют находиться складывающиеся условия, а им свойственно меняться гораздо скорее, нежели нам - приспосабливаться. Вы улыбнетесь, но вода словно бы поддерживает меня, и когда я в ней, меня не тянет прилечь или присесть. Движения мои в этой среде ничем не скованы, свобода - не ограничена. И, в полную противоположность... в полную...

Девушка резко оборвала речь и окаменела, прислушиваясь. Потом она с головой исчезла под водой, в которой звуки распространяются со страшной скоростью, вынырнула, ее ноздри чутко затрепетали, глаза сузились.

-Что с ней?! - Вполголоса осведомился я, заметив направленный на меня взгляд Йозефа.

-Она что-то почуяла.

-Что именно?

-Не могли бы вы повременить с расспросами?! - Прошипел Йозеф. - Неужели думаете, что, установив местонахождение объекта, она не объяснит, что к чему?!

Я пристыженно замолчал. Спустя несколько минут Лизавета с шумом выдохнула воздух, задержанный в самом начале, и к ней вернулся дар речи.

-Сюда направляется Афанасий Никанорович. - Нехотя объяснила она, встретив мой заинтересованный взгляд. - И он не один. С ним Жанна, его сестра, которую вы, наверное, видели вечером на балу, но еще не познакомились. Сей-час Афанасий Никанорович исправит эту ошибку и представит вас друг другу. Они будут здесь через две, самое большее три минуты.

Обернувшись, я увидел, как по отлогому лугу от усадьбы к излучине реки спускается Афанасий Никанорович с Жанной на руках, а за ним, прихрамывая, спешит Павел Денисович, одетый не по-погоде в плотный клетчатый пиджак и такие-же брюки. Йозеф, проследив мой взгляд, удрученно вздохнул.

-Жанне опять нездоровится! Вы не поверите, но иногда по утрам с ней сладу нет, ведет себя, как неживая, и даже Павел Денисович опускает руки, говорит, лучше ничего пока не будем предпринимать, но подождем, может, девочка сама очнется, в молодом организме резерв-то немалый, Бог даст, все стабилизируется, и будет Жанна еще вспоминать о своих мучениях с улыбкой, как о страшном сне.

Лиза в воде нетерпеливо переминалась с ноги на ногу и, поймав мой взгляд, спросила, что я вижу на склоне, правильно ли ей удалось определить путников по звуку. Я сказал, что правильно, и девушка искренне рассмеялась.

-Вот видите, - звонко смеялась она, - значит, и в воде человек остается человеком! А вы, наверное, думали, что в воде существуют какие-то ограничения! Но ведь смогла-же я раньше вас узнать о приближении Афанасия Никаноровича и Жанны!

-Павел Денисович тоже с ними. - Вскольз заметил Йозеф. Лизавета перестала смеяться и в глазах ее блеснуло недоумение, постепенно сменившееся безразличием.

-Я так и знала. - Тихо сказала она, ни обращаясь ни ко мне, ни к Йозефу, словно в забытье. - Я предполагала, что он и сюда придет. Теперь мне нужно исчезнуть. Что-ж, не в первый раз. Я исчезну и меня здесь не будет.

-Она не выносит Павла на вид. - Шепотом, так, чтобы девушка не услышала, сообщил мне кучер. - Только не подумайте, что боится, нет, просто не выносит, как грязь какую-нибудь.

Я понимающе кивнул.

Меж тем, путники достигли реки и теперь двигались в нашу сторону вдоль берега, причем, стал отчетливо доноситься голос Павла Денисовича, что-то горячо доказывавшего денщику, который упорно хранил молчание. Да и не до разговоров ему было - только бы не оступиться, не уронить сестру, ведь после разыгравшейся утром грозы трава была еще мокрая, а девушке и без того нездоровилось.

-Далеко-ли они еще? - Печально спросила Лиза.

Йозеф прищурился, поднес к глазам ладонь, несколько секунд смотрел на приближающихся сквозь пальцы, при этом беззвучно шевеля губами, а затем сообщил:

-Сорок три метра до них еще, Лиза, нет, теперь уже сорок.

Девушка через силу улыбнулась и обратилась ко мне.

-Дольше я не могу оставаться, прощайте, мы еще увидимся. Когда Афанасий Никанорович протянет вам руку, не забудьте с ним поздороваться.

Несколько озадаченный последними словами, я собирался переспросить, но Лиза, не меняя выражения лица, расслабилась: стремительное течение подхватило ее, увлекло ко дну. В темной воде под мостом мелькнула спина и все было кончено.

-Она теперь очень далеко. - Прерывистым от волнения голосом сообщил Йозеф.

Афанасий Никанорович был в двух шагах. Осторожно опустив тело сестры на пиджак, предусмотрительно брошенный на траву Павлом Денисовичем, денщик направился ко мне, на ходу широко улыбаясь и протягивая руку.

-Поздоровайтесь с ним! - Резко бросил Йозеф, не глядя в мою сторону. Он сосредоточился на поплавке и словно ничего вокруг себя не замечал.

-Что?! - Переспросил я.

-Да поздоровайтесь-же! Я объясняюсь достаточно нормальным языком! Вот ведь Афанасий Никанорович ждет вашего приветствия, ему может не по себе сделаться, если вы ничего не скажете! Поздоровайтесь немедленно!

Я пожал плечами, не в силах познать смысл этих слов, сначала прозвучавших из уст Лизы, а теперь упорно повторяемых кучером, но не стал ломать голову, а протянул Афанасию Никаноровичу руку и поздоровался. Голос мой прозвучал неожиданно резко и даже, я бы сказал, глупо, словно одинокий, неурочный аплодисмент.

-Доброе утро, Егорий! Вы уже поднялись и успели все обойти! А я думаю: спустимся-ка мы пока к реке, оставим здесь Жанну, и только потом пойдем гостя будить! Но, если вы уже на ногах, то сразу-же и отправимся по нашему делу!

-Да, я решил спуститься к реке и посмотреть на воду.

-Вот и хорошо! А я издалека вижу: вы стоите! Ближе подошли, вижу: ну, точно вы, я вас ни с кем не спутаю, стоите себе, а подле вас Йозеф рыбу удит. Вы молодец, ежели его разговорами отвлекать не стали!

-Нет, что вы, мы поговорили!

-С Йозефом?!

-Ну да! - Я беспомощно оглянулся, но Йозеф только фыркнул, продолжая сосредоточенно следить за поплавком.

-Йозеф! Вас послали с рыбами заниматься, а вы говорили с гостем? - Налетел на кучера Афанасий Никанорович.

-Никак нет, Ваше Благородие, только сначала поговорили по пустякам, а все оставшееся время мы молчали, и они молчали, словно набравши в рот воды. - Глухо отрапортовал тот. В голосе не слышалось нерешительности или фальши, и я понял, что кучер говорит правду. Мудрая Лизавета заставила меня поверить в то, что мы говорим вслух, то есть устранила почву для сомнений, дабы мне было легче усвоить урок.

-Не браните Йозефа, Афанасий! Это я все напутал! Конечно-же, мы только сначала говорили, а потом замолчали и я невольно увлекся рыбалкой, так что не заметил, как минуло время. Вот и решил, будто беседа продолжалась вплоть до настоящей минуты.

-О! Йозеф у нас рыбак бывалый, кого угодно увлечет! А рассказам его охотничьим цены нет, бывает, издалека люди приезжают, чтобы на магнитную ленту записать. Потом втридорога продают, наживаются, но Йозеф добрая душа - ничего взамен не требует, только бы у реки спокойно сидеть с удочкой! Работа у него беспокойная, а у реки к людям возвращается самообладание, сами знаете.

-Да, течение уносит воду вниз. - Согласился я.

-А я тоже рыбалку люблю! - Вставил Павел Денисович, но осекся, покраснел и отошел в сторону, где, склонившись над ромашкой, принялся с деланным интересом изучать строение лепестков.

-Этот Павел у меня как кость в горле. - Признался Афанасий Никанорович, с ненавистью глядя на ботаника-энтузиаста. - Вечно сует свой нос повсюду, липнет к людям с расспросами, а что еще хуже, с признаниями, лезет, будто паста, а ведь у нас здесь не театр, тюбиков нет, лезть неоткуда, некуда, да и незачем. Хорошо, что хоть у вас рука не дрогнула, когда подонок к несчастной Жанне приставать начал. По-мужски, на языке пушек с ним очень, очень редко разговаривали в его жизни, и вот поэтому он оскотинился. После того, как вы его убили, Егорий, вроде как получше стало, в поведении наблюдаются сдвиги, хотя чувствуется, что работа предстоит долгая. Человек находится в самом начале пути к Трансформатору, надеюсь, вы понимаете, о чем я.

-Вы о том, что Павел Денисович иллюстрирует случай запущенного младенчества.

-Правильно! Он пока что первородно чист, и даже ума не имеет, не говоря о такой вещи, как безумие, одним словом, ничто не запятнало поля его личности. Сознание еще не выродилось, оно тащится вслед, как отвратительная пуповина, волочится в пыли, а окровавленный ребеночек в его душе басовито хохочет, не зная, кто он, куда ползет, зачем и что хочет получить в награду. Не знаю того и я. Но ведь и не ползу, как вы, наверное, успели заметить.

Я кивнул и сказал, что действительно, еще ни разу не видел денщика куда-нибудь ползущим. Он всегда на ногах, всегда подтянут и деловит, спешит куда-нибудь, стремится, неуловимый.

-В том-то и дело. - Пробормотал денщик. Казалось, мои слова напомнили ему о чем-то и заставили задуматься. Он несколько раз встревоженно оглянулся, чтобы бросить взгляд на усадьбу, белевшую над холмом и недавно покинутую, опустил глаза, непроизвольно погладил бороду, поднял глаза и посмотрел на меня, словно заранее за что-то извиняясь.

-Егорий, вы будете очень удивлены, но, по-моему, я забыл запереть ворота и теперь буду вынужден вернуться. Это не должно занять больше минуты, к одиннадцати я буду здесь, обещаю.

-А не разумнее-ли послать Павла Денисовича? - Осенило меня.

-Нет! - Вспыхнул денщик. - Никогда Павел не занимался такими поручениями, может совершить глупость и поломать замок, а потом скажет, что все запер и мы будем спокойны, но в дом проникнут чужие. Так что пускай лучше Павел Денисович останется здесь, под вашим присмотром. К тому-же, он врач, а Жанне медицинская помощь по утрам необходима, я не побоюсь этого слова, жизненно!

-В три часа мы должны быть на опушке. - Напомнил я.

-Да вы не берите в голову! Если я сказал, что в одиннадцать вернусь, то кровь из носа исполню, а обманом еще никогда в своей жизни не занимался, не приучен я к этому и всегда стараюсь быть честным!

Не дожидаясь ответа, он сорвался с места и побежал вверх по склону, прямо к усадьбе. Меня разобрало любопытство. "Как Афанасий Никанорович преодолеет отвесную стену, волею геологического возмущения исказившую правильную сферическую форму холма и лежащую на пути преградой, на мой взгляд, почти непреодолимой?" - Промелькнуло в сознании. Я собирался окликнуть денщика, чтобы указать на досадную помеху, но почувствовал пристальный взгляд и обернулся. Йозеф бросил удочку и отчаянно жестикулировал, призывая меня не торопиться, но внимательно следить за Афанасием Никаноровичем, что я и сделал.

Оказавшись в метре от подножия скалы, Афанасий Никанорович, не снижая скорости, нагнулся вперед и выставил руки, а когда они коснулись стены, оперся на них и, ловко переставляя, пошел вверх. Тело его при этом оставалось подвешенным в воздухе параллельно земле, а ноги были чуть согнуты в коленях.

-Как видите, на руках умеют ходить. - Послышался сзади довольный голос Йозефа. Я не ответил, поскольку не знал, говорит-ли со мной Йозеф вслух или мысленно, а сознательно выбирать способ общения пока не умел. Мысль о том, что я могу случайно довести до истерики Жанну, и без того с самого утра выглядевшую неважно, претила мне и вынуждала молчать.

Афанасий Никанорович перемахнул через гребень скалы и скрылся в зарослях терновника.

Небо над холмами сделалось красным. Как полотнище, оно было недвижимо, как камень, переливалось, искрилось, как пекло. От воды поднимался запах воды, мост был раскален и струился. Также струились синие и розовые дали под облаками, и луг, по которому бежали черные птицы, волновался. Над усадьбой раскачивались кисти верхушек. Сахарные башни плавились в адском небе. Деревянные сходни.

Глава 17 Течение

И вот, исчез Афанасий Никанорович, как в воду канул. Люди подобрались, сделались строже лицами. Лежащая Жанна подобралась, сделалась мягче, отяжелела, задвигала пальцами.

-Что это с ней? - Испугался Павел Денисович.

-Ничего, не обращайте на нее внимания, она просто цену себе набивает, а на самом деле еще не проснулась. - Спокойно объяснил Йозеф. Но Павел Денисович, словно ему нанесли удар в спину, подлетел к Жанне и схватил за запястье.

-Жанна! Вы слышите меня! Жанна, попытайтесь открыть глаза! Главное, ни в коем случае не спите! Пускай мой голос будет для вас путеводной нитью, уцепитесь за ее кончик и не отпускайте!

Девушка послушно согнула руку в локте и произвела хватательное движение, несколько раз промахнулась, прежде чем поймать нитку, а когда ей это удалось, издала удовлетворенный всхлип. Грудь ее судорожно приподнялась и опустилась. Павел Денисович тоже был доволен успехами своей подопечной, он радовался, как ребенок, прыгал вокруг тела, запрокинув голову, и басовито смеялся.

-Нехорошо он для Жанны делает. - Покачал головой Йозеф. Поскольку Павел Денисович не обратил внимания на эти слова, я смог заключить, что сказаны они были не вслух.

-Девочка еще не пришла в себя, а он пляски вокруг нее устраивает. От этого, между прочим, и у здорового голова кругом может пойти. Ежели мы Павла сейчас-же не остановим, Жанна - не жилец. Ее в воду надо бы положить на время. Сами понимаете, Егорий, Лизавета не зря все больше по воде да по воде передвигается. Наша речка хотя на вид и простая, ничем не выдающаяся, но сила в ней велика.

Я спросил, каким образом мы можем помешать Павлу Денисовичу, твердо решившему погубить сестру Афанасия Никаноровича. Йозеф изумленно вскинул брови.

-А то вы сами не знаете?! Силой, конечно! Силушкой, Егорий, греховников останавливают, а ничто другое не действенно супротив них, потому как ни в чем, кроме силы, силы нет. Кому как не вам знать об этом! Вы же на Павла самолично с подсвечником налетели, когда невинную жертву из его окаянных ручищ пожелали высвободить! Да ошиблись вы тогда маленько: вам бы канделябром его отделать, а вы поспешили и взяли то, что ближе всего стояло. Но за это вас винить нельзя, нет, на первых порах ошибиться не мудрено, да и кто не ошибался, тот пускай сделает шаг вперед, чтобы камень бросить.

-Но сей-час мы на открытом пространстве и Павел Денисович наверняка убежит, когда заподозрит, что против него что-то замышляют.

-Гм. Вы забываете об одном нюансе. а именно, о том, что мы с вами говорим вполне свободно, но ни Павел Денисович, ни бедная Жанна нашу речь не воспринимают, по-крайней мере, не осознают как таковую.

-Ага! - Догадался я. - Значит, они не заметят и движений?!

Тут Йозеф загадочно ухмыльнулся, поднялся с берега и обошел вокруг Павла Денисовича так, что тот ничего не заметил.

-Видите-ли, Егорий, Павел Денисович так поглощен Жанной, что на все остальное его внимания уже не хватает. Сознание, стараясь заполнить слепые пятна, построило вокруг него своеобразную ширму, на которую проецируются декорации, не имеющие ничего общего с тем, что происходит на самом деле. Самое смешное, что Павел уверен, будто бы я покинул реку вместе с Афанасием Никаноровичем. Что касается вас, то вы, согласно его твердому убеждению, не стали ждать возвращения денщика и двинулись в путь, то есть сей-час находитесь далеко за пределами усадьбы.

-Так значит, он считает себя наедине с Жанной!

-Конечно! - Воскликнул Йозеф и взволнованно щелкнул пальцами. - Конечно! И поэтому ведет себя раскованно! Неужели вы думаете, что при нас Павел Денисович стал бы плясать вокруг тела?! Да он стоял бы, как вкопанный, не в силах даже бросить взгляд в сторону!

Все еще не вполне доверяя словам Йозефа, я нерешительно подошел к Павлу Денисовичу. Тот продолжал прыгать, как безумный, ударяя себя кулаками в грудь и неприятно подвывая. Чтобы не столкнуться с ним, мне пришлось дважды отскочить в сторону. Но вот Павел Денисович неожиданно замер, и только взгляд его нервно скользил по предметам, ни на чем не задерживаясь. "Уж не я ли тому виной?" - Подумалось мне.

-А вы руку ему к лицу поднесите. - Посоветовал кучер. Я поднес руку. Взгляд Павла Денисовича по-прежнему бегал, перескакивая с реки на небо, потом неожиданно на лежащую Жанну, и снова вверх, и так по кругу без конца. Моей руки он не замечал.

У меня возникло двойственное чувство. "Зачем, - спросил я себя, - Лизе понадобилось столь поспешно скрываться, если Павел Денисович не способен увидеть вокруг себя ничего, вернее, всего того, что не относилось бы к картине, рисуемой его воображением?" В умении Лизы, по-желанию, оставаться невидимой я не сомневался.

-Ох, Егорий, - покачал головой Йозеф, - вы все-таки судите обо всем очень поверхностно, хотя многому научились за последнее время и могли бы глядеть глубже! Ну, при чем тут "увидит или не увидит"?! Сказано-же: Лизавета его не выносит, потому что воспринимает не как человека, но как грязь. Если мы к грязи относимся с отвращением, то не задаем себе вопроса, видит она нас или нет! Это теоретически, но с практической точки зрения вы абсолютно правы. Я хочу сказать: нет у Лизы необходимости избегать неприятных зрелищ, ведь в жизни она и не такое повидала. Ваша правда, Егорий, как это ни удивительно, почти тождественна так называемой правде вещей. Интуитивно вы догадались о том, что Лиза не покидала нас ни на минуту, однако не смогли рационально объяснить такую догадку, вследствие чего поставили вопрос, искажающий самую свою суть.

Заметив, что я пристально смотрю на воду, Йозеф обреченно махнул рукой.

-Нет, я вижу, вам ничто не идет на пользу! Вы глядите на то место, где, по-вашему, недавно находилась Лиза, но кто вам сказал, что она там находилась?! Неужели думаете вы, будто все у нас устроено, как у людей, дескать, где человек кажется, там он и есть?!

Я помотал головой, отметая все подозрения на этот счет.

-Нет, Йозеф, думать так было бы крайне опрометчиво. Лучше вовсе не думать, чем принять в сердце подобную скверну.

-То-то и оно! Человек - существо непростое, он подобен звезде, свет от которой мнится нам повсюду, хотя самой звезды уже нет. Мы можем разговаривать с человеком, видеть его за столом, когда он принимает пищу: подбородок измазан горчицей, глаза горят, рот искажен гримасой пагубной страсти, а на самом деле нет этого человека; и наоборот: кого-то нет, а на самом деле есть, однако не всегда и не для всех. Вот, кстати, Жанна очнулась и собирается на своем примере проиллюстрировать мои слова. Обратите внимание на то, что она не знает о присутствии Павла Денисовича, как не знает и о нашем.

Произнося последние слова, Йозеф печально глядел на Жанну, которая приподнялась на локтях и теперь встревоженно озиралась. Воротник халата соскользнул, обнажив угловатое плечо, но девушка не спешила прикрывать его, потому что находилась на берегу одна.

Осмотревшись, она с видимым усилием выпрямила спину, потом неуклюже поднялась на ноги и подошла к воде.

Павел Денисович продолжал смотреть на пиджак, где только что лежала девушка, и вдруг опустился на четвереньки, осторожно дотронулся до несуществующей руки и застыл в таком положении на несколько секунд, после чего вздохнул и наклонился к тому месту, где должно было быть лицо.

-Пульс редкий, Жанна, но ты все еще жива, только очень крепко спишь. - Прошептал он и нежно погладил девушку по щеке. - Потерпи еще немного, вот Афанасий Никанорович вернется, это часов в одиннадцать будет, если верить его словам, и поспешим дальше, а там уж Иван Иваныч все устроит в лучшем виде, и будешь ты весела, как прежде, опять станешь бегать, дурачиться, как дитя малое, рвать цветы и петь песни.

-Да что он такое несет! - Взорвался Йозеф. - Какую гадость внушает девочке!

Кучер сжал кулаки и готов был броситься на обидчика, но сначала обернулся ко мне и пояснил:

-Не имеет значения, слышит она его или нет! Слова, как энергия, никуда не исчезают, но преображаются, и нередко в своем преображенном виде представляют угрозу не только для высказавшего их или для того, кто мог услышать, а для всего человечества. В случае-же, если слова произносятся в воздух или, как это еще называют, бросаются на ветер, дело чревато дисбалансировкой данного плана реальности, что приводит к моментальному разносу в щепки, потому как момент вращения велик.

-Правда?! - Испугался я, вспомнив о том, как часто разговаривал сам с собой вслух.

-Разумеется, это правда! Но только, ежели вы вслух сами с собой разговариваете, значит кто-то рядом обязательно присутствует. Опасности такой способ общения не представляет.

Сказав так, Йозеф выдернул из земли стальной прут, взвесил его в руке, кивнул и решительно направился к Павлу Денисовичу. Тот с улыбкой смотрел на пиджак и ни на что не обращал внимания.

Йозеф коротким движением опустил прут, Павел Денисович повалился на бок, продолжая улыбаться, но уже не зная о том. Меня восхитила та легкость, с которой кучер осуществил задуманное, и я невольно покраснел, вспомнив, как неумело возился с подсвечником.

-Вот так. - Сказал Йозеф. - Минуты через две он должен исчезнуть. Сами увидите, Егорий, как эти подонки умеют просачиваться сквозь землю, уходя в нее от нас насовсем. Даже пиджак исчезнет, ни пуговки не останется, ну совсем ничего!

Пока Павел Денисович умирал, Жанна, медленно переставляя негнущиеся ноги, подошла к мосту и стояла теперь подле перил, ухватившись за них, глядя на противоположный берег. Понаблюдав за ней с полминуты, Йозеф сказал, что, скорее всего, она кого-то встретила, кого-то, на кого можно положиться, однако этот человек существует только в ее воображении. Он находится у моста на противоположном берегу, чем и обусловлено внимание Жанны, с которым она туда смотрит, пока еще не решаясь заговорить.

Так и не решившись, очевидно, думая, что это можно будет сделать в другой раз, благо что впереди целая жизнь, девушка покинула берег и побрела по дороге к усадьбе.

Тело Павла Денисовича, как и было предсказано, начинало уходить под землю, буквально таять на глазах, подобно куску масла на сковороде. Не прошло и трех минут, а от него не осталось следа. Пиджак некоторое время еще можно было различить в траве, но потом, словно опомнившись, земля поглотила и его. Йозеф, убедившись в том, что все сделано честь по чести, довольно улыбнулся и воткнул прут в том месте, где недавно лежала Жанна, а потом валялся Павел.

-На память. - Пояснил он. - Чтоб не забыть, мы всегда помечаем такими вот прутьями.

Не успел он это сказать, послышался сильный всплеск, как словно бы вынырнула огромная речная птица с добычей в клюве. Я обернулся к реке и увидел Лизу. Она стояла по плечи в воде, тяжело дыша. Мокрые волосы падали на лоб, хлестали струи, глаза девушки покраснели и ничего не видели, она хлопала ими, как птица.

Отдышавшись, она сообщила, что сюда направляется Афанасий Никанорович с сестрой Жанной, которую я уже мельком видел утром в окне, но еще не представлен.

-В воде, Егорий, - словно извиняясь, добавила она, - звуки распространяются довольно быстро, поэтому я нырнула, как только почуяла опасность. Мне не хотелось раньше времени заявлять о своем открытии, по-крайней мере, пока я не была уверена в том, что не ошиблась. Но теперь сомнений быть не может. Вода не обманет.

Меня несколько удивило то, как долго удалось Лизе продержаться под водой, однако я не спешил выдавать чувств, чтобы в очередной раз не оказаться в неловком положении. В самом деле, учитывая, что девушка передвигается вплавь столь-же привычно, как мы с Йозефом по суше, можно предположить, что оставаться под водой сколь угодно долго она вынуждена была научиться едва ли не с пеленок и теперь вода для нее стала таким-же воздухом, как для нас кислород, если его смешать с азотом, она дышит им, в ус не дует.

По отлогому склону от усадьбы довольно скорым темпом спускался Афанасий Никанорович с Жанной на руках, но на сей раз без Павла Денисовича, поскольку того не было вживых и он не мог сопровождать денщика, даже если бы получил дозволение.

-Павла Денисовича с ними нет! - Сообщил я, думая порадовать Лизавету, но она отчего-то рассердилась, даже ударила сгоряча по воде ладонью.

-Конечно, его с ними нет! Если бы он был, то разве не узнала бы я об этом раньше вас и не сообщила? И очень жаль, что его нет, очень! Жанне может в пути сделаться худо, она девочка хоть и крепкая, но в последнее время часто болеет, и Павел Денисович послужил бы неплохим подспорьем, ведь он все-таки врач.

-Да, - сказал я, мужественно рассекая воздух ребром ладони, - вы правы, Лизавета. Врач он, и врачом останется впредь.

Потрясенный моим жестом, Йозеф молчал. Задумавшись над словами, Лизавета опустила глаза к воде. Стало слышно, как скрипят сапоги Афанасия Никаноровича.

Денщик бережно опустил сестру на песок и поздоровался сначала с Йозефом, потом со мной, и только после того, как я бросил взгляд на девушку в воде, поздоровался и с ней, деликатно приподняв шляпу.

-Доброе утро Афанасий, вы уже на ногах! - Приветствовал я его.

-Да, понимаете-ли, засиделись мы с сестрой в четырех стенах, пора и подышать, тем более что известие от Иван Иваныча намедни по почте пришло: он нас нынче после обеда у Трансформатора ожидать будет. Вам бы тоже не мешало прогуляться, Егорий, хотя я не настаиваю, ежели вы еще не чувствуете себя у нас, как дома, но хотите осмотреться, то пожалуйста. Иван Иваныч, правда, серчать будет, когда узнает, что у нас гость, а мы его одного оставили.

-Да, Егорий, вы уж сходите, - вторил Йозеф, подобострастно поглядывая на денщика, - сходите, даже если и устали с дороги, все-равно прогуляться стоит, а другие дела, если у вас какие намечены в распорядке, подождут, никуда не денутся.

Я вопросительно взглянул на Лизу. Она с достоинством кивнула: да, мне следует прогуляться.

-А где машина Йозефа? - Неожиданно спросил я.

-Что? - Афанасий Никанорович побледнел.

-Нет, я не к тому, что мне тяжело пешком и хотелось бы на машине, просто я подумал, что, может быть, в том состоянии, в котором находится ваша сестра Жанна, ей будет полезно немного прокатиться, а пеший переход, обещающий быть нелегким, может попросту убить ее.

-Йозеф, у тебя есть машина?

-Никак нет, Ваше Сиятельство!

-У Йозефа нет своей машины, автобус он иногда водит, это да, а своей нет. - Объяснила Лизавета, но по ней видно было, что она хотела сказать нечто другое. Над водой зависла напряженная пауза и стало слышно, как на том берегу орет кузнечик, надрываясь, словно впервые увидел небо.

-Который час, не знаете случайно? - Спросил Афанасий Никанорович, стараясь замять инцидент. Я взглянул на часы.

-Одиннадцать с минутами.

-Боже, мы стоим и стоим, а время-то не стоит! - Изумился денщик, схватил сестру и, не оборачиваясь, взбежал на мост. Мы с Йозефом последовали за ним, а Лизавета, вздохнув, отдалась течению.

 

Глава 18

За мостом дорога круто взбиралась в гору и была усыпана щебнем. Ступать по нему было крайне неудобно и я сделал шаг в сторону.

-Вы куда? - Послышался резкий окрик. Афанасий Никанорович застыл и устремил на меня подозрительный взгляд.

-Дорога... - Попытался я объяснить, но денщик помотал головой.

-Нет, ничего не хочу слышать! Дорога у нас в наилучшем состоянии, ухоженная, а покидать проезжую часть я вам не советую! Вот на холм взберемся, а там до леса рукой подать, мы и свернем, путь немного сократим. Но сей-час сворачивать нет необходимости, вы уж мне поверьте!

Я не знал, что сказать в ответ, молча развел руками и больше не предпринимал попыток сойти с дороги.

Несмотря на то, что подъем был крут, а щебень перекатывался под ногами, Афанасий Никанорович шагал легко, словно не ощущал тяжести ноши. Жанна у него на руках несколько раз простонала и попыталась знаками дать понять, что чувствует себя лучше и может идти самостоятельно, но денщик что-то вполголоса сказал ей и она успокоилась.

Йозеф тоже двигался непринужденно, словно ходил этой дорогой много раз на дню и уже не замечал относительных трудностей, причинявших мне, не привыкшему к таким подъемам, неудобства. Руки он держал в карманах, а под ноги не смотрел, но глядел по сторонам, и взгляд его был умиротворен, из чего я заключил, что нам не грозит никакая опасность.

Чтобы отвлечься от трудностей, я тоже стал смотреть по сторонам.

-Егорий! - Снова послышался гневный голос денщика. - Вы отвлекаетесь от трудностей, хотите заместить их приятным времяпровождением, а такая сублимация - худшее из зол! Вам бы следовало прочувствовать ходьбу, увлечься ею, с радостью принять в свое сердце идею зыбкости дорожного покрытия, после чего вы поняли бы, что трудности только мнятся вам, а на самом деле являются чем-то другим! Попытайтесь слиться с дорогой, однако прежде абстрагируйтесь от опорно-двигательного аппарата, который к ходьбе не имеет никакого отношения! Вам покажется это странным, и тем не менее, последуйте моему совету!

-Да, последуйте совету Афанасия Никаноровича, он вам добра желает. - Проникновенно вращая рукой в воздухе, подтвердил кучер.

Я последовал совету, однако продолжал украдкой озираться, ведь мне свойственно все подмечать, а так сразу изменить все привычки зачастую бывает очень сложно. Помню, однажды ехал я в автобусе, а на обочине скворец сидел - раненый, бедняжка, с машиной на лету столкнулся, вот и сидел, ранки свои птичьи зализывал, стреляя глазами туда-сюда, да перышки топорща. Никто не заметил, а от меня, конечно, трагедия не скрылась. Пассажиры, как обычно, смеялись, а мне стало грустно и я отошел в сторонку, чтобы немного прийти в себя. В тот раз все обошлось, но привычка глядеть по сторонам сохранилась.

-Это вы правильно подметили, Егорий. - Печально согласился Афанасий Никанорович. - Правильно, черт возьми! Сердце должно быть ледяным, но сначала надобно его как следует растопить, даже, я бы сказал, разжечь, чтоб как спичка вспыхнуло и ничего не оставило после себя. Ни в коем случае нельзя проходить мимо трагедии, если она очевидна. Раненую птицу приласкай, животному помоги, человека поставь на место, и так далее, но не закрывай глаза ладонью.

-Истинно говорю: отрубят ту ладонь и кинут в поганую яму. - Добавил Йозеф и несколько раз кивнул, подтверждая свои слова. Афанасий Никанорович тоже кивнул, подтверждая слова Йозефа, а потом наоборот: Йозеф кивнул, подтверждая слова Афанасия Никаноровича, а тот, в свою очередь, жестом дал понять, что Йозеф кивает по делу, а не просто так.

Догадавшись, что смотреть по сторонам не только не запрещено, но даже положено, только если это не препятствует мысленному слиянию с преодолеваемыми трудностями, я почувствовал необыкновенную легкость и, как предсказывал Афанасий Никанорович, перестал воспринимать подъем в качестве препятствия, напротив, шаг мой сделался легким и непринужденным.

Вдоль дороги в землю были воткнуты стальные прутья. По улыбке Йозефа я понял, что это его рук дело, и теперь мне стало ясно, почему нельзя покидать дорогу. Постепенно лес прутьев редел, а у самой вершины холма их вовсе уже не наблюдалось, однако здесь были кресты. Покосившиеся, обросшие мхом, они почти сливались с землей и требовалось немалое усилие, чтобы их различить. Когда полоса крестов неожиданно оборвалась, появились камни, сложенные ровными рядами или спиралями. Афанасий Никанорович объяснил, что здесь древние люди справляли свои незамысловатые дела. Он имел в виду обряды, такие, например, как свадьбы или похороны. Рождение-же нового человека, поспешил добавить Йозеф, ознаменовывалось плясками, но не здесь, а в низине. После дождей там черт мог сломить ногу, но древние люди - привыкли, и не очень тужили, если в самый разгар плясок от участников оставалась только жалкая горстка. Люди в те времена были веселы и беспечны и не боялись быть засосанными трясиной, равно как и песком.

-А зыбучие пески у вас где находятся? - Вежливо спросил я.

-Да они повсюду! - С возмущением ответил Йозеф. - Куда ни пойдешь, там и они! Вот Павла Денисовича намедни с головой утащило, вы не поверите! Мы с ним на рыбалку с удочками, как обычно, пошли, да у самого берега Павел Денисович в гиблое место ногой по-оплошности наступил, так его в считанные секунды под землю увело, только пиджак некоторое время на поверхности оставался, но потом и его увело. Насилу успел то место прутиком отметить, чтобы потом родственники знали, куда ходить к покойному, где его последний приют.

-А бывает так, что невинных уводит?

-Нет, что вы! У песка все строго распределено: ежели невинный наступит, то его, как пружиной, из гиблого места вытолкнет, а уводить ни за что не станет. Жанну, например, если на песок положить, так что вы думаете, подбросит метра на два-три и чуть поодаль на скалу опустит!

-Ну, тут Йозеф несколько приуменьшает. - Рассмеялся Афанасий Никанорович. - Обычно ниже десяти метров не подбрасывает, но кого как - если совсем невинный человек, то его строго по-вертикали, а скрытых греховников под углом. Кстати, вот вам любопытный факт: в соседних деревнях принято по этому признаку определять людей. Если на женщину падает подозрение в том, что она с нечистым дружбу водит, то ее всем селом к песку ведут и глядят - под каким углом полетит. Тот-же метод применяют и для дефиниции неверных мужей, а также иных подозрительных мужчин. И наших людей можно понять: они здесь выросли, и пользуются себе по-старинке дедовскими методами, хотя над головами давным-давно спутники летают.

-Как удивительно! - Невольно вырвалось у меня.

-О! Это только малая часть из всех тех чудес, которые вам предстоит увидеть в нашем краю. Погодите, как только в лес войдем, к нам Ефросинья присоединится, а она, в силу своей профессии, часто имеет дело с крестьянами и их детьми, многому научилась от них.

-Да! - Задумчиво молвил я и неожиданно мне на ум пришел вопрос.

-С людьми все понятно, но скажите мне, Афанасий, что происходит с животными, если им случается наступить лапой в гиблое место?

-С животными?!

-Да, с животными, я хочу сказать - млекопитающими и птицами.

-Ах с животными! - Денщик заразительно рассмеялся. Поглядев на него, рассмеялся и Йозеф.

-С животными ничего не происходит. - Гласил ответ.

-Ну, а скажем, если Лизавета на песок попадет, - не унимался я, - то с ней что-нибудь случится? Она ведь к пешему способу ходьбы непривычна, насколько я понимаю, а значит, и ноги у нее устроены не так, как у нас?

-Гм. - Афанасий Никанорович нахмурился и не знал, что сказать. Тогда на помощь пришел Йозеф и объяснил, что для Лизаветы в воде имеются специальные места, такие-же гиблые для нее, как для нас зыбучие пески на суше, и находятся эти места на дне реки.

-Вы, наверное, обратили внимание на то, - закончил он с улыбкой, - как Лизавета буквально выскочила из воды?

-Неужели на песок наступила?! - Изумился я.

-В том-то и дело! И только потому ее не вышвырнуло из реки, что сопротивление среды куда как существеннее, нежели у нас на суше, а если бы это было не так, то видит Бог, взлетела бы Лизавета, как птица небесная над рекой, и ударило бы ее о холодные камни - так, что дух вон.

Я покачал головой, не в силах вымолвить ни слова.

-Да вы не удивляйтесь, Егорий! - Добродушно посоветовал Афанасий Никанорович. - Не тратьте понапрасну силы, ведь вам предстоит воочию увидеть вещи куда более невероятные и неукладывающиеся в сознании, а запас силы удивления для каждого из нас строго отмерен заранее, в самый неподходящий момент может иссякнуть, и только-то.

-А разве не проще будет, когда иссякнет этот запас?

-Не все то лучше, что проще. - Сказал денщик, и в этот момент мы достигли вершины холма. Йозеф попросил нас остановиться, а сам исчез в кустах, где оставался не меньше минуты, а когда вернулся, к шее у него был привязан миниатюрный жернов. В ответ на мой изумленный возглас кучер цокнул языком и объяснил, что на спуске чувствует всегда необыкновенную легкость, поскольку так уж устроен, и без жернова не обойтись.

-Не улыбайтесь, Егорий, Йозеф не шутит! - Предупредил Афанасий Никанорович. - Раньше еще терпимо было, но потом что-то переменилось и Йозефа стало уносить ветром. Бедняга и руками машет, и на землю глядит, а ветер знай себе подвывает, все выше и выше возносит. В прошлый раз мне даже в уезд пришлось Павла Денисовича за воздушными шарами посылать, а то не сняли бы Йозефа.

Сказанное потрясло меня и я вынужден был взглянуть на кучера другими глазами. А он по-прежнему вел себя так, словно ничего не произошло, хотя на его месте некоторые люди могли бы и зазнаться.

По-новому я взглянул еще и потому, что теперь мне наконец стала понятна причина, заставившая Йозефа отказаться от папирос. Он просто не мог позволить себе затягиваться горячим дымом, будучи наполненным которым, тело мгновенно пошло бы вверх, подобно тому, как идет вверх сигарообразный корпус дирижабля.

-Ну вот, наконец-то вы все поняли! - Обрадовался Афанасий Никанорович. - Признайтесь, ведь думали, что я по какой-то дурной прихоти отчитывал Йозефа за курение! Не спорьте, я знаю, что думали!

Мне пришлось согласиться, ведь я действительно так думал - тогда, на террасе у верхушки айсберга.

-А как-же, - вдруг вырвалось у меня, - на гиблых местах? Йозеф, наверное, совсем не может на них наступать?!

-О да. - Грустно согласился денщик. - Если он случайно наступит, пусть и не всей подошвой, а так, краешком, его аж в самый космос зашвырнет. Но таких случайностей быть не может, поскольку их принципиально не может быть. Раньше мы старались быть подле Йозефа, куда бы он ни направлялся, поэтому, кстати, Павел Денисович и обрел привычку к рыбной ловле и просто ходьбе, и, сопровождая его, мы следили за каждым его шагом, чтоб не наступил куда не следует, но очень скоро у Йозефа выработалась привычка и мы перестали его сопровождать. Теперь он часто ходит совсем один, и никто не знает, где. Бывает, целыми днями его не видно. Или на автобусе своем куда-нибудь еще затемно выедет да как в воду канет. Но теперь нам пора к лесу поворачивать, осторожно, Егорий, ногу не сломайте!

За разговором мы спустились с холма. Здесь дорога резко поворачивала, чтобы обогнуть огороженное плетнем пастбище, и вдали скрывалась за курганом, тем самым, который я видел из окна спальни. Произнеся последние слова, Афанасий Никанорович резво подбежал к краю дороги и, словно ноша ничуть не утруждала его, одним прыжком перемахнул через кювет. После этого он обернулся и кивнул, приглашая нас с Йозефом последовать его примеру. Йозеф протянул мне руку.

-Не дай Господь вам сорваться или на краю соскользнуть! - Молвил он. - В кювете невесть что творится - грязь! Мы с вами прыгнем синхронно по счету три, и смотрите в оба, руку мою не отпускайте, несмотря ни на что! Я-то почти ничего не вешу, меня вниз не так просто будет утянуть, а ежели вы со мной за руку, то и вам ничего не грозит.

Я хотел напомнить Йозефу о том, что на нем жернов, без которого прыжок может получиться еще более безопасным, но не успел, так как Афанасий Никанорович стал громко считать. На счет три мы оттолкнулись от дороги и мгновением позже благополучно достигли противоположного края кювета, где я несколько секунд балансировал, прежде чем Йозеф рывком не оттащил меня в безопасное место. Потом он похлопал меня по плечу, отошел в сторону, спокойно положил жернов на траву и закурил.

-Ничего удивительного. - Ледяным голосом предварил мой вопрос Афанасий Никанорович. - Здесь нам ничто не угрожает. Обратите внимание на то, какая высокая и сочная трава. Дорожная пыль осталась позади.

Поскольку я ничего не понял из этих слов, он с вымученной улыбкой продолжил:

-Дело в том, что мы покинули центральную магистраль и оказались на краю владений Иван Иваныча, а здесь все поставлено с головы на ноги. Теперь Йозеф вынужден будет курить без передышки только для того, чтобы его не зашвырнуло под землю. Когда мы войдем в лес, Егорий, старайтесь не попадать головой в гиблые паутины, а то и вас может зашвырнуть под землю, чего я себе никогда не прощу, да и Иван Иваныч меня по головке не погладит, если узнает, что вас никто не предупредил.

Только теперь я понял значение шляпы, широкие поля которой бросали тень на лицо Афанасия Никаноровича. Оглянувшись на Йозефа, я увидел, что он, не переставая курить, достал из кармана аккуратно сложенную шапочку и натянул ее, потом снял, пригладил волосы, опять натянул, измерил пальцем расстояние до бровей, поправил и после этого удовлетворенно улыбнулся. Я вспомнил, что, выходя из спальни, остановился в нерешительности, не зная, стоит ли возвращаться за шляпой, приготовленной накануне, и решил не возвращаться, о чем теперь приходится жалеть.

-Не кручиньтесь! - Успокоил меня Йозеф. - Следите за головой, и все будет в порядке. Паутина не так страшна, как о ней принято думать. В крайнем случае, вытащим. Нас ведь двое.

Я издал неопределенный звук и пообещал следить за головой.

Афанасий Никанорович тем временем занимался Жанной. Осторожно поставив сестру на ноги, он отошел в сторону. Девушка сначала не решалась вздохнуть, но постепенно освоилась. Прикосновение босыми ступнями к траве пробудило в ней силы, доселе дремавшие, и она сделала несколько шагов по направлению к лесу, а потом остановилась и бросила на брата изумленный взгляд, не в силах поверить в неожиданное исцеление. Афанасий Никанорович не произносил ни слова и вдруг взорвался.

-Я тебя на ноги поставил для чего? Чтоб ты понемногу свыклась! Но нет-же, обязательно надо все сразу получить! Ну что за люди?! Запомни раз и навсегда, Жанна, что я тебе скажу: из гусеницы бабочка не в один день вырастает! Если ты минуту тому назад как мертвая у меня на руках моталась, то и знай свое место, а события не торопи! Неужто рассыпешься, если немного подождать придется?! Вот к Иван Иванычу придем, он тебя сразу на ноги поставит и велит идти, для того и несем тебя к нему, раз уж оказия случилась! Сей-час ты ни движения не должна производить, ведь все испортить можешь, глупая!

Жанна сразу сникла, впала в прежнее оцепенение и стала заваливаться набок, как дерево, так что Афанасий Никанорович едва успел подхватить.

Йозеф докурил вторую папиросу и зажег третью. С довольной улыбкой, заложив руки за спину, он прохаживался, однако остановился и сокрушенно покачал головой, когда увидел, что Жанне сделалось хуже и она снова без сознания.

-Вот видите, Егорий, - вполголоса обратился он ко мне, - я говорил, говорил-же, что надо ее в воду положить, а оказывается - зря языком чесал. Если бы мы тогда действовали решительнее, сей-час девушке не пришлось бы страдать. Да и к совету Лизы мне следовало прислушаться и дать возможность Павлу Денисовичу сопровождать нас хотя бы до кювета. Иногда на меня что-то находит и я совершаю одну глупость за другой.

-А по-моему, Павла нельзя было выпускать даже на мост, следовательно, вы с ним поступили так, как и нужно было поступить, а иной возможности не было. - Попытался я успокоить Йозефа, но он еще сильнее побледнел, махнул рукой и двинулся к лесу.

-Пойдемте, не будем отставать! - Бросил Афанасий Никанорович и, взвалив сестру на плечо, поспешил вслед за кучером.

Я оглянулся, чтобы в последний раз увидеть дорогу. Она была подобна реке, текла в жарких лучах, как воск, кипела и переливалась через край. Волны бешенно швыряли куски пены и замшелые сучья на берег. Синяя даль разбивалась на тысячу кусков, рассыпалась фонтаном стекол и складывалась заново. В зените кружились три облака, подобные трем геометрическим фигурам. Золотое поле волновалось, и пастбище волновалось, трещало, верещало кузнечиками. Несмотря на то, что я по натуре человек сдержанный, из моей груди вырвался вздох умиления. Картина была неизбывной.

Однако, как ни прельщал меня пейзаж, задерживаться дольше становилось опасным, ведь спутники, не оглядываясь, двигались к лесу, до которого было теперь рукой подать, и Йозеф уже успел достать из-за голенища портативную лопатку, походившую на мачете. Работая этим инструментом, как топором, он стремительно врезался в густые заросли на опушке. Гибкие ивовые прутья, как лианы, хлестали его по лицу, на что он не обращал внимания.

Афанасий Никанорович исчез в образовавшемся проходе. Нырнул туда и я. Меня поразило то, как ровно обрезаны кусты: они образовывали над головой правильный свод. Коридор тянулся не по прямой линии, но постепенно заворачивал влево, так что спина Афанасия Никаноровича то исчезала, то вновь появлялась, стоило мне прибавить шагу. Это живо напомнило минувший вечер, когда я спешил за денщиком, принимая его за лекаря и все еще не вполне доверяя ему, однако, без тени сомнения.

Спустя несколько минут мы вышли на широкую просеку. Афанасий Никанорович опустил сестру на землю, убедился в том, что ей ничто не угрожает, и отер пот со лба.

-Ну вот, Егорий, теперь прямо по просеке до поворота, а потом прямо через лес - и мы на месте.

Йозеф молча зажег очередную папиросу и уже готов был спрятать портсигар, но, словно опомнившись, предложил денщику, а мне предлагать не стал, поскольку был уверен в том, что я откажусь, а слов на ветер бросать не любил.

Не отказался Афанасий Никанорович, и правильно сделал: курение очень приободрило его. Он сразу порозовел и даже сделался шире в плечах, как будто только что переплыл реку.

До этого момента в лесу было тихо, только кричала кукушка и скрипели стволы, но внезапно стало одним звуком больше, а потом двумя, тремя, брызнули фонтаном звонкие голоса и вскоре между деревьями промелькнули белые сарафаны.

-Деревенские девушки. - Сказал Афанасий Никанорович. - Они нынче с самого утра в лесу, потому как у крестьян прошлогодние запасы уже закончились, а новые пока не созрели. Вот и приходится то по грибы, то по ягоды в лес. Старики, сами понимаете, все больше на печи лежат, им не до прогулок, а мужики неделями на сенокосе пропадают, поэтому в лесу можно встретить, преимущественно, девиц, которым в свободное время делать нечего, а занять себя, тем не менее, чем-нибудь хочется.

-Это только летом. А зимой, когда закрома полны, в лес девицы не ходят, по домам сидят, пока следующее лето не наступит. - Добавил Йозеф. Афанасий Никанорович горячо поддержал его.

-Йозеф здешние порядки получше моего изучил, все знает! Вы его слушайте, Егорий, а не меня!

Я скромно кивнул и пообещал слушать впредь только Йозефа. Обстановка сразу разрядилась, денщик залихватски махнул рукой, другой при этом потирая ухо, незадолго до того ставшее объектом бесконечных нападок для комаров и мух. Они вились над головой Афанасия Никаноровича, как сумасшедшие.

Только я собрался спросить о причине такого явления, как мой взгляд привлекло происходящее на краю просеки и вопрос был забыт.

Одна девушка в красном платке выглядывала из-за дерева и, не отрываясь, смотрела в нашу сторону, но выглядывала не по-человечески. Тело ее было выпрямлено и словно окаменело под углом к земле. Ноги и нижняя часть туловища оставались скрытыми стволом дерева, в который девица намертво впилась пальцами.

-Не удивляйтесь. - Вполголоса сказал Афанасий Никанорович, оказавшийся у меня за спиной и тоже наблюдавший за крестьянской девушкой. - Ничего странного в ее поведении нет. У крестьян существует обычай: прежде чем выходить на какое-нибудь открытое пространство, например, чтобы пересечь его, сначала выглядывать из укрытия.

-Но почему она так неестественно держится?!

-Держится?! За дерево?

-Нет, я имею в виду ее позу и вообще внешний вид. Ее манера держаться кажется мне неестественной.

-В самом деле? - Денщик нахмурился и замолчал, пристально всматриваясь в очертания девушки за деревом.

-А что касается меня, - добродушно молвил Йозеф, привлеченный нашим спором, - то мне все представляется естественным. Вы просто не очень хорошо знакомы с местными обычаями, вот и думаете, что тут что-то не так.

-Вот именно. - Согласился Афанасий Никанорович. - Стоит себе девушка за деревом, да потихоньку выглядывает, а вы начинаете!

-Однако она не гнется! - Воскликнул я.

-А зачем ей гнуться? - С живым интересом осведомился денщик. Я не смог ответить и тогда он покачал головой.

-Гнуться-то ей незачем, Егорий, от этого только морщины по всему телу преждевременно образуются. Наши крестьяне вообще не гнутся - так приучены с детских лет, и живут припеваючи до глубокой старости.

-Но позвольте, как-же они грибы собирают, если не гнутся?!

-А что такое? Почему вы задаете этот вопрос?

-Что значит почему? За каждым грибом наклониться нужно, а иначе не поднять. То-же касается и ягод, за исключением высокорастущих сортов.

-Э нет! - Вступился Йозеф за Афанасия Никаноровича. - Вы не смешивайте все в одну кучу! Одно дело гнуться, другое наклоняться. Одно - из-за дерева зачем-то одну голову выставлять, когда можно по-нормальному всем туловищем выглянуть, а другое - грибы с ягодами собирать, это совсем разные вещи!

Чтобы не заставлять Йозефа нервничать по ничтожному поводу, я согласился с тем, что названные им вещи можно рассматривать как разные, если и вовсе не противоположные одна другой.

Тем временем девушка покинула свое убежище и сделала несколько осторожных шагов по-направлению к нам. Вслед за ней из-за деревьев вышли и остальные. Мне показалось, что они двигаются клином, как птицы, но Афанасий Никанорович поспешил меня заверить в том, что это простое совпадение, а на самом деле двигаются девушки неорганизованно, так что никакой правильной геометрической фигуры образовывать не могут. Свои слова он сопровождал выразительными жестами, рисуя в воздухе те фигуры, о которых шла речь.

Жанна тоже пристально следила за передвижением крестьянских девушек, однако, почти не поднимая головы, одними глазами, так как боялась снова сделать что-нибудь неправильно и вызвать гнев денщика. На ее лице застыла гримаса страдания. Как видно, она мучалась от внутренних болей и готова была лезть на стену.

Так бы никто и не вспомнил о Жанне, и лежала бы она, бедняжка, на траве до конца своего, однако, когда Афанасий Никанорович и думать не думал о сестре, она не выдержала и издала тяжкий стон.

-Что это с ней? - Испугался Афанасий Никанорович. - Неужели опять желудок прихватило? Павел Денисович давеча капли выписал, мы утром их с ложечки приняли и нам значительно полегчало!

С этими словами он подбежал к Жанне и, склонившись, тревожно всмотрелся в черты ее лица. Йозеф закурил и тоже подошел. Я был в замешательстве: с одной стороны, правила вежливости не позволяли мне остаться в стороне и не подойти к страдающей Жанне, с другой, наблюдение за крестьянскими девушками так увлекло меня, что я боялся выпустить их из поля зрения даже на миг. Тогда я решил прибегнуть к хитрости и громко спросил:

-Скажите, Афанасий Никанорович, не могут ли помочь вашей сестре хоть чем-нибудь вот эти девушки, одетые буднично в белые сарафаны? Насколько я понимаю, у сельских жителей распространено поверье, согласно которому... - Тут я резко оборвал речь, не зная, как закончить, и стал ждать ответа. Слова возымели действие.

-Как-же не могут?! - Чуть ли не с болью в голосе воскликнул денщик. - Они с ранних лет приучены, им помощи ждать неоткуда, вот и приучились к ворожбе да целительству! Неужели вы думали, будто они просто так из лесу вышли, лукошки где попало побросав, и к нам направились?! Нет! Они волну страдания восприняли, испущенную моей несчастной сестрой Жанной, которая, это я вам говорю как медик, находится на волосок от смерти и держится только за счет надежды, до сих пор уцелевшей в ее трепетном сердце!

-Нам бы костер развести! - Неожиданно заявил Йозеф, долго над чем-то раздумывавший.

-Костер? Это дело! - Обрадовался Афанасий Никанорович. - Жанне у костра определенно полегчает. Помню, однажды мы точно таким-же образом по лесу шли, а с Жанной обморок случился, но потом, когда костер весело затрещал, чувство вернулось к ней и она с улыбкой вспоминала о былых мучениях. Да и крестьянским девушкам погреться не мешает, ведь с самого утра на ногах - продрогли!

Йозеф двинулся было к лесу за сухими сучьями для костра, но я остановил его и вызвался все устроить, а в ответ на удивленные возгласы обстоятельно объяснил, что в детстве увлекался спортивным ориентированием и нередко попадал в сложные ситуации, выход из которых находил лишь благодаря своей феноменальной физической силе и сноровке. Именно в те годы я и приучился жечь костры.

-Что-ж, вот вам мой топор. - Йозеф протянул мне инструмент, которым так ловко орудовал на опушке. - Только, ради Бога, не порежьтесь и не поломайте топорище! Павел Денисович на днях тоже в лес ходил, ну и топор у меня выпросил. Потом возвращается весь бледный, трясущийся, слова не может вымолвить - и, не заходя в дом, сразу к себе в сараюшку да дверь изнутри на засов! Я, конечно, на двор выбегаю, и что вы думаете?! Топор брошен кое-как подле крыльца, а топорища и нет! Словом, вы, ежели рубить надумаете, то не с плеча это делайте, а старайтесь коротким движением. Таким образом вы и силу вашу побережете, и топор не поломаете.

Я кивнул и подошел к Афанасию Никаноровичу, который подавал знаки.

-Вы, Егорий, еще не забыли, - тихо, чтобы Йозеф не услышал, сказал он, - что я вам на террасе говорил?

-Касательно Йозефа?

-Да, касательно того, что он не всегда изъясняется по-научному, а все больше по-простому. Суть здесь такая: топор у него - это вовсе не топор, да вы и сами наверняка заметили, что это не топор, ведь заметили?

Денщик пристально взглянул на меня, ожидая ответа. Я пожал плечами, показывая, что все ясно без слов. Тогда он продолжил:

-Предмет, который вы сей-час держите в руках, несомненно, имеет некоторые черты топора или даже мачете, и тем не менее, ни тем, ни другим не является. Погодите, придет срок, вы узнаете обо всем и с улыбкой станете вспоминать то время, когда ни о чем еще не знали.

-А что это? - Шепотом осведомился я, кивком указывая на топор. Афанасий Никанорович недоуменно уставился на меня.

-Я же вам человеческим языком говорю: придет время - узнаете. А сей-час я могу вас заверить со всей искренностью, на которую способен, лишь в том, что это не топор и не мачете, а тем более, не лопатка. Положите-ка за голенище и ступайте в лес, пока Жанне не сделалось от ваших слов хуже! Но смотрите, не задерживайтесь, ведь время уже поджимает.

Сказав так, он отвернулся. Я не стал медлить и двинулся к лесу. Мгновением позже за моей спиной покинутая просека замерла, выгнув спинку, как иногда замирает гусеница или сороконожка. Высокочастотные подвывания крестьянских девушек, работающих на пределе своих возможностей, резко оборвались и стало слышно, как будто в ночи, - кричит кинокартинная птица.

 

Глава 19 Яма

В лесу было прохладно, как ночью, и кричала птица, что могло бы удивить меня, даже ошеломить при других обстоятельствах, но только не теперь. Под ногами хрустели сучья, стреляли глазами ямы, обиженно охали кочки, скрипели зубами подберезовики, волновались волнушки. "Комаров в этом году уродилось мало." - Сказал я себе.

Мысль показалась диковинной. Откуда мне стало известно, что их мало, если я еще не встретил ни одного, за исключением вившихся вокруг головы денщика, да и тех лишь мельком? Не складывается-ли положение, оказавшись в котором, я вынужден подменять действительное кажущимся, да и то не всяким, а лишь желаемым?

Голос в моей голове натужно хрипел, плевался и кашлял. Я несколько раз позволил ветвям ударить меня по лицу, дабы обрести хладнокровие, очень необходимое, потому как в лесу путника подстерегают немыслимые опасности, а если еще брать в рассчет голос, то лучше поворачивать обратно и идти к Афанасию Никаноровичу с повинной: извините, дескать, заплутал, нигде сучьев сухих не видел, вот вам топор, пусть Йозеф идет, а мы пока с девушками познакомимся. Нет, нет, не на того напали!

Произнося мысленно гневную речь, я потрясал кулаком и ничего не видел, поэтому, когда почва ушла из под ног, оказался не готов встретить новую опасность и пришел в растерянность.

"В паутину попал! - Промелькнуло в сознании. - Говорили-же беречь голову!"

После этого наступила темнота, в которой я видел звезды, свивавшиеся в спираль и развивавшиеся, заплетавшиеся, как языки, в черные косы, набрасывавшие очертания лиц, мысли звуков и краски теплого ветра во мраке белых ночей для незрячего, мертвого, а когда занавес приподнялся, мне пришлось пережить бурю чувств и очнуться в конце концов совсем другим человеком, хотя и значительно позже, не в это мгновение ока, но в следующее. Стало светло.

Среди этого света я шел по полю, где на серой земле лежали черные камни. Многие были подобны людям, другие ближе к животным. Горящие деревья шумели вдали за рекой, вода кипела. Горячий ветер поднимал облака пыли, она бежала столбиками по бездорожью, над дорогой вздымались белые трубы, кладки, путь пересекали овраги, в них копошились корни. Меня бросало в дрожь, я смеялся. У моста пела весенняя птица, страшно сверкая глазами. Ее крошечный птичий язык лез наружу, вываливался сбоку из клюва серой тряпочкой. Мерцали звезды, кружилась луна.

Я почувствовал, как на руках быстро растут ногти. Волосы страшной силой выдавливало из моей головы, глаза мгновеньями издавали писк. Время пульсировало. Вдоль дороги в кювете лежали высохшие женщины в гимнастерках и сапогах.

И бежали с севера на север под синими облаками девочки в белых сарафанах. У них были черные косы, блестящие зубы, бледные лица. Они бешенно кружились в своем хороводе, хохотали, срезали колосья.

"Долго-ли еще?" - Кричали стены. Я был эхом.

Двигался ураган. Меня подняло над землей. Я сложил руки на груди и стал ветром. Да! - расхохотались колосья. Куда-то плыло, качаясь с улыбкой, безбрежье пастбищ.

Холод! И все осталось позади. Теперь повсюду был лед и не было ничего, что можно было бы назвать преходящим, не вечным...

-Вы уж не серчайте, извините, что так получилось! - Сказала Лиза, заметив, что я открыл глаза. Лицо у девушки было в слезах, подле нее стоял мрачный Йозеф.

-Если можете ее простить, то простите, а нет, так нет, но все-таки попытаться стоит непременно, Лиза девушка хорошая. - Мягко посоветовал он.

Я лежал на мягкой подстилке из листьев. Надо мной раскачивались, светло и радостно шумя, березы. Прочие деревья вокруг берез шумели легко и непринужденно, словно тоже чему-то радовались. Просветленно и холодно стучал дятел вдали. Небо чудовищно синело в зените, лучисто блестя, не тревожа, однако, моих утомленных полетом глаз.

Глаза Лизаветы встревоженно приближались. Мокрые волосы рассыпались по плечам. В желтом платье, надетом после купания, она была сильна и красива. Крепкие ноги обнажались выше колен. Руки дрожали.

-Скажите, Бога ради, что произошло? - Спросил я, не узнавая своего голоса. Йозеф отстранил Лизу и, прокашлявшись, доложил:

-В яму вы угодили, уж не серчайте, Егорий! Кто-ж знал, что спозаранку по лесу гулять надумаете?! Лизавета, грешным делом, когда вы ее в терновнике напугали, в лес побежала, все камни да землю ногтями поисцарапала, вон руки теперь дрожат, но яма хорошая получилась! Только думала зарыть, ан тут вы, как назло, в яму и угодили.

-Я только на минуту отошла! - Печально молвила Лизавета. - Только поглядеть хотела, прежде чем яму закапывать, на всякий случай, не видел ли кто, как я ее рыла! А возвращаюсь - слышу ваш протяжный крик, то на помощь зовете, то ругаетесь, будто от нечисти отбиваясь. Мне-то все ясно стало, как только над ямой паутинку заприметила: видно, вы в нее головой угодили, вот и не выдержал вас воздух.

-Она, бедняжка, вокруг ямы и так и сяк, и уже прыгать собиралась, но помедлила, решила за мной сходить. На ваше счастье, Егорий, я от поручений нынче свободен, потому как мне Афанасий Никанорович по случаю праздника их выдать позабыл, говорит, отдохни, Йозеф, сегодня, ничего не делай, а мы с гостем тем временем к Трансформатору прогуляемся. Кто-ж мог знать, что вы в лес надумали без сопровождения идти?! Афанасий Никанорович с ума сойдет, если узнает! Словом, как увидел я с башни, что Лизавета прямо через поле бежит от леса, ни на что внимания не обращает, напрямик к усадьбе - через реку, а вода-то ледяная! - так сразу все и понял. Ну, думаю, что-то наверняка случилось. Хорошо, что у меня лестница веревочная под рукой была, я ее за пазуху - и навстречу Лизе, а она меня прямо к яме и привела. Насилу вас извлекли!

Я горячо поблагодарил Йозефа, но он замахал руками, судорожно кивая на Лизу, смущенно опустившую глаза.

-Нет, что вы, ее благодарите, а не меня!

-Спасибо, Лизавета!

-Сразу по вам видно, какой вы человек хороший. - Тщательно подбирая слова, ответила девушка. - Другой бы серчать стал и требовать возмещения, а вы - как святой! Никогда еще не встречала таких замечательных людей!

Поскольку я знал, что Лиза не лжет, на душе у меня в очередной раз потеплело.

Внезапно она издала всхлип, покачнулась и опустилась на землю. Я встревоженно приподнялся с мягких листьев, чтобы лучше видеть то место, куда она опустилась. Лизавета лежала без движения и только грудь ее мерно вздымалась, из чего можно было заключить, что девушка погрузилась в сон.

-Вы удивлены и, отчасти, напуганы? - Риторически спросил Йозеф. Я риторически согласился: да, отчасти напуган; судьба Лизы волнует меня не только потому, что я обязан ей своим спасением, но и потому еще, что девушка ценна сама по себе как дева и как существо, словом, очень ценна, но только не как человек, поскольку таковым не является.

-Человек, не человек, это мы потом обсудим. Бог с ней, с человечностью! - Укоризненно сказал Йозеф, - Но ведь вам неоднократно объясняли, что по суше она передвигается с трудом и часто устает, так что ей требуется короткий, но крепкий сон для восстановления тонуса. Увлекшись вашим спасением, Лизавета совершенно позабыла о реке, куда ей надлежало вернуться сразу-же после завершения работы над ямой.

Произнеся эти простые и сильные слова, Йозеф закурил, вздохнул, а прежде чем убрать портсигар, вопросительно взглянул на меня, но вспомнил, что на просеке я отказался, и решил не предлагать, однако, несколько раз с наслаждением затянувшись, посоветовал закурить и мне.

-Ежели нашими доморощенными папиросами брезгуете, то свою трубку закурите, не стесняйтесь, а вовсе без дыма в лесу никак нельзя. Вам после ямы особенно полезно будет немного дымом подышать, на всякий случай. Афанасий Никанорович объяснит, почему, если вы спросите, а нет, так и не объяснит.

Я последовал его совету и стал набивать трубку.

Йозеф озабоченно оглянулся, после чего, казалось, продолжал испытывать беспокойство. Бросив папиросу, он достал из-за голенища топор и сказал, что вернется минут через пять-десять.

-Постарайтесь не покидать этого места и следите за тем, чтобы на Лизавету, пока она спит, не садились комары, а я пойду закопаю яму от греха подальше, а то еще, не дай Бог, опять в нее упадете.

Топор у него в руке медленно вытягивался, превращаясь в кирку.

Когда инструмент закончил вытягиваться, Йозеф молча нырнул в кусты. Вскоре оттуда донеслись мерные удары металла о камень, перемежающиеся шумом осыпающейся породы.

Лизавета во сне простонала, резко подогнула ноги и принялась быстро произносить слова, которые я не смог разобрать. Дойдя до эмоционального пика, речь внезапно оборвалась, а тело девушки обмякло, но грудь по-прежнему вздымалась.

Пользуясь тем, что никто не наблюдает за мной, я достал из-за пазухи топор, полученный на просеке, и стал разглядывать его, словно надеясь обнаружить на топорище какую-нибудь второпях начертанную ключевую фразу или, по-меньшей мере, слово, но ничего не нашел. Во всем топор был подобен тому инструменту, который только что в руках Йозефа сделался киркой. Следовательно, заключил я, топоров теперь - две штуки, интересно, как объяснит этот любопытный феномен Афанасий Никанорович?

-Что это у вас такое в руках? - Послышался ледяной голос. Я вздрогнул и от неожиданности едва не выронил топор.

Лиза сидела, выпрямив спину и устремив на меня горящий взгляд. Короткий сон пошел ей на пользу: сила вернулась, и теперь девушка была готова к прыжку, она вся подобралась и, несмотря на то, что внешне оставалась совершенно спокойной, внутренне гудела от напряжения. Платье на ее плечах натянулось и можно было заметить, как подрагивают на холостом ходу мышцы.

-У меня в руках топор. - Ответил я, не испытывая уверенности. Но Лизавета пропустила мои слова мимо ушей.

-У вас в руках ключ. - Сказала она. - Но ключ может быть только один и в настоящий момент им пользуется Йозеф.

-Послушайте, Лиза, моего совета и возьмите себя в руки. - Сказал я. Она опомнилась, принесла извинения за минутную вспышку, которые нередко случаются с ней после короткого, но глубокого сна, и попросила напомнить, о чем мы только что говорили.

-Мы говорили о ключе, а именно, рассматривали проблему возможности или невозможности присутствия одновременно в одном и том-же месте двух и более единиц названного инструментария.

-Мне кажется, что это невозможно. - В смущении пробормотала Лиза, вспомнив о том, как развязно только что себя вела.

-Возьмите себя в руки, - деловым тоном посоветовал я, - и не говорите ерунды. Ключей ровно столько, сколько их можно иметь в наличии, я имею ввиду, в проекции на данный план наличия не как наличия, но как возможности, теоретически допустимой возможности наличия предмета, в данном случае, ключа как такового на план как вероятность или обещание другого плана в случае исчезновения данного как данности, но не как вероятности или догадки.

Произнося эти слова, я постепенно проникался странным чувством, и оно сделалось столь интенсивным, что в конце концов вынудило замолчать.

-Вы правильно подметили. - Сказала Лизавета и поднялась с земли. Спортивной походкой она подошла ко мне и проникновенно заглянула в глаза. Последовал шок, словно удар по голове изнутри, и из глаз моих хлынули холодные слезы, вкуса которых я не чувствовал.

-Вы все еще не оправились после падения, Егорий, но как только это произойдет, Йозеф проводит вас к опушке. Я попытаюсь найти Афанасия Никаноровича и передать, чтобы он не ждал вас, потому что вы будете ждать его. Покидать опушку и отправляться на поиски следующей ямы я вам не советую. Ключ рекомендуется спрятать за пазуху и не предъявлять посторонним, поскольку он является отныне вашим опознавательным знаком, а назначение такого знака вам в двух словах будет разъяснено чуть позже. - С улыбкой сказала Лиза и собралась уходить, но я заставил себя подняться на ноги, после чего схватил девушку за запястье и потребовал немедленно ответить, поставив вопрос ребром: кто и когда разъяснит мне ситуацию, если это вообще возможно? При этом я не сомневался, что Лизавете стоит немалых усилий преодолеть рефлекс и не отбросить меня обратно на ложе из листьев. Однако она произвела над собой такое усилие и даже не пыталась освободить руку.

-Вы могли бы сами догадаться, кто, а что касается вопроса "когда", он неуместен, да и сама постановка оставляет желать лучшего; выражение невозможности, крайней степени неуверенности, даже сомнения... все это - сказано в спешке и, насколько я понимаю, вы хотели спросить о чем-то другом, а главное, обратиться за ответом вовсе не ко мне. - Спокойно ответила она, и я сразу понял, насколько преждевременным, поверхностным и неглубоким был мой вопрос по форме и порочным по существу. Конечно, я не мог требовать от нее ответа. Будучи существом женского рода, пусть и не сухопутным, не гуманоидным, она неизбежно ввела бы меня в заблуждение, невинно и беспечно, как все, что она делает, солгала бы, в лучшем случае, предъявив очередное чудо.

-Простите, Лиза, вероятно, я все еще не оправился после ямы, и в этом вы оказались правы, мне следовало доверять вашим словам. Сознание мое словно в тумане, и одно то обстоятельство, что, очнувшись, я был опьянен Гармонией, царившей вокруг, должно было меня насторожить.

-Туман не настоящий, и вы знаете о том. А что касается опьянения, то нас с Йозефом именно это и насторожило, вернее было бы сказать, мы заранее были об этом осведомлены, вследствие чего и не покидали вас, не дождавшись пока вы очнетесь. Но теперь мне действительно пора. - Она взглядом указала на запястье, которое я все еще сжимал.

Пришлось отпустить.

Уже почти скрывшись среди деревьев, Лизавета оглянулась. Я мысленно пожелал ей семь футов под килем, после чего, залившись смехом, она исчезла.

Йозеф все еще работал, скрытый от моего взгляда стеной плотного кустарника, среди мелких листьев которого краснели жирные ягоды. Вокруг них с кладбищенским звуком вились черные мухи.

Продолжение

Вернуться на Домашнюю страницу Егория Простоспичкина

Created by Егорий Простоспичкин, all forms and essence defined, 1997-2018

как связаться с Нами

M A D R I A X Z I R H O A D H I A I D O N O N C T H O D S T A N P