Трилогия XIII Век

освещает принципы функционирования отказоустойчивой реальности XIII-го века до н. э.

1. XIII век - пилотная повесть

2. Гдеска и Нирха, путь сестер - рассказ Гдески

3. Прокреативная Сила - повествование

XIII век

XIII Век

Краеведческая повесть из цикла XIII век

1. Маска Смерти

Возвращаясь с обеденной прогулки, во время которой приключилась со мной презабавнейшая история, о которой чуть ниже, я к величайшему своему изумлению увидел при входе в наш милый город виселицу, устроенную таким образом, чтобы на ней помещалось до полудюжины преступников. Половина из мест на виселице была уже занятой и, покачав головой от удивления, я зашагал дальше, гадая, свидетелем каких еще чудес мне доведется сегодня стать.

Во время пешего моего променада случилось зайти в пшеничное поле, у края которого трудился один из крестьян, часто изображаемых на полотнах живописцами. Благодаря знойной погоде и чарующему пению птиц, к которым невольно тянулось очарованное ухо, я лишился чувств, а когда очнулся от своего теплового удара, то ощутил приятное раздвоение - тело мое наполнилось тяжестью и устремилось вниз, в то время как душа была подхвачена ветром и желала взлететь вверх. И вот легкость в конечном счете возобладала, так что я с легкостью перемещал вроде бы тяжелое тело силой мысли, впрочем, как обычно это и происходит.

Пройдя еще немного я заметил стайку крыс числом около сорока штук. Добродушные зверьки что-то с великой страстью пожирали на берегу ручья, а приглядевшись, я распознал под копошащейся массой самый настоящий труп, имевший на себе следы чумных бубонов! Нужно-ли объяснять, с каким интересом осматривал я мертвеца, согнав с него животных. Один из бубонов с веселым хлопком лопнул, забрызгав лицо мое зловонной жидкостью. Я наконец понял, почему врачи прошлого использовали специальные марлевые повязки, но с другой стороны не мог отрицать и того, что многие христианские святые бесстрашно целовали и лизали бубоны, а также ласкали провалившиеся носы прокаженных. Им от этого ничего не делалось - не станет и мне.

Удовлетворив первый порыв любопытства, я отошел от трупа и тут сделал одно важное наблюдение. В городе намечался какой-то праздник, скорее всего карнавал, в связи с которым все дома старательно приводились в декоративную негодность. Еще вчера красневшие крыши ныне выглядели серыми и местами обвалились вовнутрь. Штукатурка со многих стен вовсе была снята рукою какого-то выдумщика, и мрачная кладка живо воссоздавала атмосферу того убожества, в котором пребывали наши предки в темные века.

На деревьях я заметил висящие трупы - очевидно, они были муляжами, но выполненными с таким вкусом и искусностью, что даже тучи мух подпадали под влияние этой иллюзии, непрерывно что-то делая рядом с висящими. Были там и вороны - эти странные и очень интересные птицы, две в одной, ворон и ворона, между которыми не всякий сможет квалифицированно провести линию разграничения.

Ко мне приближалась фигура в черном, и я узнал в ней участника карнавала или "шествия ряженых". Этот искусный актер изображал персонажа "Смерть" и я с волнением стал озираться, ища глазами других и кусая локти оттого, что не прихватил с собой ни камкордера, ни простого набора цветных карандашей, при помощи которых смог бы сделать некоторые зарисовки.

"Ну как, идет мне капюшон или нет?!" - Обратился ко мне этот добрый человек. Я с улыбкой кивнул, всматриваясь в черты изящной маски Смерти под темным шелковым капюшоном. Блестящая театральная игра этого артиста, признаюсь, сразила меня наповал.

-Сейчас начало XXI века, - с лукавой улыбкой обратился я к Смерти, - и даже самый странный наряд никого не удивит. Мы уже научились, в отличие от жителей темных веков, ничему не изумляться! В эпоху постмодерна свободный дух объял живущих и дал узреть многоликость маски окружающей среды, которая и сама, быть может, не понимала собственных свобод.

-А вот и нет. - Отвечала Смерть, - Нет сомнений в том, что данный момент или "сейчас" для человека обладает абсолютным приоритетом. Чтобы дать представление об истинных масштабах, для начала мы постановили изменить ваш текущий век на XIII.

-Вот как! - Я с удовольствием покачал головой.

-Текущий век теперь XIII до н. э.

2. Любовь к Родине

Когда Смерть произнесла это, в прорезях ее маски вспыхнули тлеющие угли.

"Маленькие злые глаза!" - С восхищением сказал я себе, ожидая дальнейших чудес.

-Все, что ты видишь вокруг, лишь порождение твоей распаленной фантазии. Мы снимем с тебя налет чувственного наваждения. Вся ложная информация с минуты на минуту будет забыта. - Объявила Смерть, начиная таять в воздухе.

Вместе с ней исчезли и очертания знакомого мне города. Я стоял на брусчатой мостовой в переулке, но камни вокруг уже дробились, перемежаясь видами другого мира, отчасти похожего на этот. Звуки городской цивилизации застучали дробными молоточками, свиваясь в воющий конус, а развивались обратно уже другими.

Исчезали вместе с ней и некоторые твердые основы, оставляя зияющие провалы в плоти и крови моей сокровищницы знаний, информационного багажа, накопленного бесчисленными поколениями. Я с сомнением подумал о том, что карточный домик мировоззрения, космологической концепции, всякоего дискурса теперь не разрушен - он уничтожен на уровне карточек.

И вот я услышал писк комаров - впервые за долгие годы! Мне пришлось прихлопнуть бесстыдных кровопийцев и вооружиться папоротником, чтобы отгонять остальных. По набрякшей хищным вожделением жизни, тянувшей отовсюду свои пальцы, чаще я стал спускаться к ручью, справедливо предположив, что за 33 столетия он никуда бы не делся.

Меня живо заинтересовало то, как выглядела местность в те стародавние времена.

Продираясь сквозь заросли, я снова подумал о роли, какую играет во всем сила мысли, при помощи которой двигаются, как минимум, тела. Каждому дана чудесная способность двигать ногой, рукой, перемещать туловище и фокусировать взгляд - силой мысли! Людям попроще ничего не стоит применять мысль для передвижения камней, устранения препятствий со своего пути, сооружения примитивных устройств для охоты или рыбалки, в то время как великие умы силой мысли направляют локомотив самой истории и передвигают многомиллионные армии народов, как шахматные фигурки.

От этих размышлений меня оторвал воинственный, как мне показалось, крик какого-то дикого зверя. Я собрался и стал бесшумно лавировать между деревьями, пригибаясь таким образом, чтобы случайно не задеть массивные ветви. Мне нечего было противопоставить волку или какому-либо другому зверю, кроме силы мысли, сквозящей во взгляде, и если бы хищник захотел меня убить, то непременно сделал это.

Заросли расступились и я вышел на прибрежный песок, чтобы в великом потрясении застыть минуты на две или три. Я видел изумрудные леса на первозданных изгибах холмов по обе стороны долины, в которой разлился сверкающий алмазный поток. Холодная тишина его манила меня и я лег у воды, прикоснувшись губами к жгучему, пряному течению, в белых глубинах коего парила хризолитовая рыба внушительных размеров. Она уплыла, но я не стал преследовать ее, а вместо того покрылся испариной, глоток за глотком поглощая сладкую влагу, покуда не отяжелели веки мои бременем сна.

Я проснулся на закате, сделал еще несколько глотков, сел и тотчас пожалел о том, что так опрометчиво разлегся у кромки воды. На другом берегу сидел человек, возможно, совсем дикий.

"Вот какими они были..." - Пронеслось у меня в сознании. На человеке были штаны и жилет из толстой кожи, а за поясом виднелось массивное мачете. Его рыжие волосы и борода были немного светлее загорелой кожи. Убедившись в том, что я проснулся, человек что-то пробормотал, а затем повторил чуть громче. Я молча покачал головой и изобразил ладонями непонимание. После недолгого молчания человек подался вперед и сказал с придыханием:

-Угры! - Послышалось мне. Я подумал, что в звуках незнакомой речи мы всегда склонны улавливать компоненты родного языка, складывающиеся в неожиданном и подчас забавном порядке, и даже если нам смешно повторять их вслед за аборигенами, те не уловят в нашем приветствии странности.

-Угры? - С осторожной интонацией повторил я вслед за благородным дикарем.

-Угры шокирующи. - Умиротворенно подтвердил он.

-Шокирующи, да... - Я философски прищурился.

-Шокирующи. - Отрывисто повторил он и слегка поклонился.

Я нарисовал на песке квадрат с вертикальной чертой и вопросительно взглянул на человека, указав пальцем сначала на рисунок, потом на него. Он кивнул и, произнеся что-то на свой манер, махнул рукою на восток.

"Не хочу показаться навязчивым, но лучше переночевать в человеческом жилище, чем в лесу под открытым небом." - Подумал я, стараясь не отставать от проворного, как подвижная тень, проводника.

Мы шли по лесу, следуя изгибам тропы, как вдруг Шокирующий (так я стал называть своего знакомого) остановился вполоборота и глазами пригласил прислушаться. Впереди стучали копыта и всадник явно двигался в нашу сторону.

-Мертвяна. - Спокойно сказал Шокирующий.

-Мертвяна? - Я поднял брови и с грустью подумал о том, что лошади в XIII в. до н. э. нашим ученым не приснились бы и в самом смелом сне. Может быть, они и еще в чем-нибудь ошибались?

-Мертвяна. - Кивнул он и продолжил движение. Вскоре на тропе появилась всадница на карем скакуне. Она была светловолоса, в отличие от рыжего мужчины, но так-же смугла, глаза ее были расставлены шире, а девичья утонченность, впрочем, уживавшаяся с грубостью лица придавала общим родовым чертам особую выразительность, подчеркивая широкий рельефный рот, "орлиный профиль" и трогательную угловатость.

Поровнявшись с нами, Мертвяна придержала коня и обменялась с Шокирующим красноречивыми, но не до конца понятными репликами, а затем сделала несколько кругов. На ней была короткая кожаная юбка, скорее даже пояс, с которого спереди и сзади ниспадали узкие отрезы ткани; плотная льняная рубаха с глубоким декольте обтягивала стан, а сапоги из мягкой кожи заставляли задуматься о мастерстве художника, радевшего о благе ног прекрасных дам. Я не без удовольствия следил за ее стройными ногами, плотно сжимавшими бока жеребца, а когда она невзначай коснулась коленом моего плеча, встретился с ней глазами. Девушка тотчас-же отъехала, но во время мимолетного взгляда я успел заметить, что зрачки ее были необычными, они светились, как цирконы, мерцая тем внутренним прохладным сиянием, в котором не угадывалось никакого отражения.

-Угры. - Полувопросительно обратился я к ней, но в ответ девушка рассмеялась.

-Это произносится не так. - Переглянувшись с Шокирующим, сказала она на своем языке. - Правильно будет оуг-ры. А мое имя это не Мертвяна, а М-ь-е-р-р-т-в-й-а-н-а.

-Оуг-ры. - Старательно повторил я, следя за реакцией Мертвяны. - М-ь-е-р-р-т-в-й-а-н-а.

Она опять рассмеялась и покачала головой, взглянула на моего проводника и хотела еще что-то сказать, но передумала и, пришпорив коня, унеслась вперед. Мы двинулись в том-же направлении. По уверенной походке Шокирующего я догадался, что идти осталось недолго.

Большой каменный дом доминировал над лишенной леса низиной в месте схождения двух долин. Я узнал это место - здесь, на пересечении двух дорог через тридцать три века будет находиться постоялый двор, практически в центре низины, где сейчас вьется русло ручья. Высоко над ним на холме за каменной оградой в человеческий рост расположено просторное подворье.

Жеребец, на котором приехала Мертвяна, стоял на привязи вместе с другими лошадьми, а девушка занималась делом, которое поначалу вызвало мое недоумение. Она полулежала на земле, неотрывно глядя в деревянную кадку с водой, а лицо ее выражало такое внимание, каким обычно сопровождается чтение или просмотр телепередач. Я вспомнил одно забавное наблюдение, сделанное мной, когда в юности я прибыл погостить к дальней родне в один провинциальный город. Эти наивные люди с искренней простотой смотрели в экран телевизора, ожидая передач, и в телевизионной рамке умели узреть что-то, ускользавшее от моего понимания.

Я переглянулся с Шокирующим, ища совета и поддержки, но тот излучал гармонию, свидетельствующую об изыточной полноте знания сути вещей, открытой для всех. Добродушно кивнув мне, он завалился на широкую скамью, устремив взгляд в небо, на котором зажигались первые звезды.

В дверях каменного дома появилась девушка, очевидно сестра Мертвяны, а вслед за ней вышел рыжебородый мужчина, возраст которого, так-же как и в случае Шокирующего, я затруднился определить. Этот бородач внимательно посмотрел на меня и проследовал в центр двора, где располагалась добротная каменная печь. Она состояла из нижней сплошной части, в центре которой было сделано углубление, и круглого купола с четырьмя большими отверстиями в виде арок.

-Оуг-ры... - Произнес было я, но осекся, увидев то, что сделал мужчина. Это было каким-то удивительным фокусом, но по мановению его руки в печи заполыхал огонь. Девушка обошла меня и застыла с выгнутой спиною и поднятыми на уровне плеч ладонями, повернувшись к воротам. В ту-же секунду из-за ограды донеслось хлопанье крыльев, а ворота приоткрылись, чтобы впустить двух крупных рябчиков. Птицы описали в воздухе несколько кругов, приближаясь к девушке, и зависли напротив нее с разведенными крыльями и церемониально задранными клювами. Под пальцами девушки появились мерно светящиеся нити, переплетающиеся в узор, лабиринт которого гас в некотором отдалении от нее. Руководствуясь неведомым побуждением, птицы принялись ощипывать сами себя, а когда остались без единого перышка, вспороли себе животы и в два счета освободились от внутренностей. Девушка мягко, но настойчиво нажимала кончиками пальцев на чудные, появлявшиеся среди нитей узлы, заставляя птиц двигаться в направлении печи. Они побросали все перья и внутренности в огонь, прежде чем самим устроиться на до блеска начищенной сковороде, появившейся под внимательным взглядом рыжебородого.

-Отужинав, займемся чем-нибудь полезным для усвоения материала, например сексом. - Прозвучало у меня под ухом и я вздрогнул от неожиданности, потому что зрелище стряпни целиком завладело моим вниманием. Мертвяна оставила свою воду и мало-помалу оказалась рядом со мной.

-После ужина... - Повторила она, выразительно стреляя глазами и жестикулируя. - Еды хватит на всех, не надо беспокоиться. Наши ворота не запираются и любой может войти к столу, но двух птиц всегда хватает.

Я понимающе кивал ее словам, не раскрывая рта, как будто набрал в него воды.

-Ну что-же ты набрал в рот воды? - Мертвяна проницательно смерила меня взглядом. - У нас так не делается. Если хочешь говорить - говори прямо, будь честным.

-Мертвяна, - обратился я к ней, но к величайшему своему ужасу не нашел подходящих слов, чтобы продолжить. Девушка улыбнулась и многозначительно положила ладонь на мое плечо.

-Вот видишь. - Сказала она. - Ты еще не знаешь слов. Нам надо всем вместе теснее общаться. Просто следи за нашими губами. Представь себе, что хочешь целовать их, нет, представляй, что ты их целуешь, вот так.

С этими словами Мертвяна прижалась ко мне и наши губы сомкнулись. Мы неотрывно глядели друг другу в глаза.

-Я знаю эту методику и она работает. - Уверенно сказала она через минуту. - Потом подумай, как хорошо бы было иметь такие-же губы. Просто на минуту представь себе это.

Я покачал головой и жестами объяснил, что эта опасная техника может привести к непредсказуемым последствиям, но Мертвяна в ответ фыркнула и сделала ладонью странное волнообразное движение.

-Идем к столу, к общей трапезе. - Сказала она. - Ты знаешь, ужин это тоже опасная техника, которая приводит к непредсказуемым последствиям.

Глотая ароматное мясо, я обдумывал сказанные девушкой слова. Рыжебородый вызвал бочонок медовухи, которую, как мне объяснили, умела готовить сестра Мертвяны, и от напитка этого немного опьянев, с дивным благодушием наблюдал я за появлявшимися гостями, многие из которых были такими-же рыжеволосыми, как мои теперешние друзья. Яств, как и предсказывала Мертвяна, хватило на всех.

Через неделю оказалось, что слов я знаю не так уж и мало, а спустя месяц мы уже могли с рыжебородыми вести со всей обстоятельностью разговор, что сделалось возможным благодаря терпению моей учительницы и ее губному методу. Стараясь не отставать от графика, я с великим пристрастием любовался ее губами, в том числе половыми, имевшими особую неотразимость на этом благоухающем смуглом лобке изысканнейшего изгиба, которому я посвятил стихи:

Мертвецки пьян я истеченьем сна,
и линии прелестного лобка
для уст моих и языка и глаз
во знойный час любви
Мертвяна написала угольком
негаснущей звезды,
как пчелка пишет ветренным крылом

Она смеялась этим по-своему наивным строкам, в которые я вкладывал все знание языка, как только овладевал им, и по-мере изучения новых слов, добавлял строфы в поэму, посвященную Мертвяне. Пробуждаясь после жгучих ночных возлияний, я пребывал в той ясной трезвости, граничащей с пониманием сути вещей, и внимательно исследовал тайны, которые казались столь-же присущими языку тела Мертвяны, как и ее уму была присуща прозорливость. Ее чуткая грудь, соски, отвечавшие внутренней вибрацией на легкое прикосновение, гладкий живот, подобный террасам плодородных долин, блестящие от пота бедра, играющие словно радуги и грозовые исчадия небес, ее ягодицы, достойные самых лучших кобыл нагория, все ее тело с великой мудростью извивающееся, гибкое, сильное и сладострастное, а влагалище ее, черным огнем напоевающее своего друга силою, ободряющее его, как горный источник ободряет гортань утомленного, и возвышающее, возвышающееся во всякий час, во всякую ночь и во всякий день; это то, что я называю хорошим учением.

Несмотря на то, что рыжебородые показали мне, как быстро и без проблем вызывать дождь, я ходил совершать утренние омовения к ручью, погружаясь в прозрачную ледяную воду которого, терял счет минутам и нередко оставался там вплоть до вечерних сумерек. Однажды, когда я дремал в ручье, из песка высунулась костлявая рука и ухватила меня за лодыжку. Моментально очнувшись, я сообразил выбраться на берег, откуда с бешенно стучащим сердцем стал всматриваться в воду.

-Это делается не так. - Послышался вкрадчивый голос Мертвяны. Я опять не заметил, как она подошла. Опустившись рядом со мной, девушка направила взгляд на воду, в которой под ее наблюдением стали появляться светящиеся прожилки, складывающиеся в кристаллические звезды. Вдоль лучей звезд выстраивались живо сменявшие друг друга маленькие иероглифы.

-Меня под водой схватила чья-то рука. - Сказал я.

-Иногда ты меня пугаешь. - Мертвяна покосилась на меня, чтобы тотчас вернуться к изучению звезд.

-Меня беспокоит следующее сображение, Мертвяна. Когда-то давно, еще до встречи с тобой, я увидел на улице фигуру в маске Смерти, и та предрекла мне избавление от иллюзий. Я жил в другом мире...

-Хочешь сказать, что тебя сюда привела Смерть? Невозможно. - Мертвяна фыркнула и поморщилась. - Как может лодочник доставить путника на берег, которого сам никогда не знал?

-Я знаю, но не могла-ли она или он... лодочник... проникнуть через воду?

-Теоретически да. - Выражение лица Мертвяны вслед за голосом приобрело неожиданную жесткость. - Но ты придаешь этому не ту важность, какую следует. Кто бы ни был твоим проводником там, его роль на том была исполнена до конца.

Я задумался над ее словами, а она повернула лицо от воды и внимательно на меня посмотрела.

-Если бы ты усердно учился понимать язык воды, то не задавался бы беспредметными вопросами. Ничто и никогда не может просто взять и пройти через нее.

-Тогда скажи, что повода для беспокойства нет и меня никто не хватал за ногу.

-Вода... - Мертвяна в отчаянии закатила глаза и повисла у меня на шее. - Вода полна своей жизнью, своими языками, в ней есть много такого, что не поддается никакому описанию. Может быть тебя схватило за ногу какое-то из этих существ... тех существ. Послушай, мое сердце говорит правду.

Она схватила мою ладонь и прижала к груди, просверлила глазами и набросилась с поцелуями. Мы предались любовным усладам и оставались на берегу, пока не зажглись звезды.

Я по-прежнему чувствовал недосказанность в своем диалоге с водою, а обучиться ее языку было посложнее, чем вызывать дождь с запахом хризантем. За этим искусством мне пришлось обратиться к глазам Мертвяны, невзирая на ее протесты. Она считала, что губной метод не сработает.

-Хорошо. - Соглашался я. - Но я хочу уметь то, что умеешь ты, и поэтому, если глаза, как ты думаешь, не сработают, обращусь к твоему сердцу. Я буду смотреть на него, и знаешь что, я сделаю это не из любви к науке, но прежде всего потому, что с удовольствием побуду с тобой.

-Вот как... Но что, если тебя в это время кто-нибудь опять схватит за ногу, что если твой испуг передастся мне... через связь сердца? - Мертвяна выглядела настолько серьезной и озабоченной своими подозрениями, что я не смог удержаться от улыбки.

Мы прошли под звездами до дома из камня и успели к вечернему пиру, на котором разворачивались настоящие баталии, соревнования искрометных умов - рыжебородые против светловолосых, и наоборот. Речи рыжебородых были наполнены таинственными недомолвками, строились на хитром сплетении умолчаний и ловких апелляций к изысканнейшим преданиям глубокой старины. Блондинки ошеломляли их в свою очередь тем-же.

Слушая их интеллектуальную игру, я периодически возвращался мыслями и взглядом к Мертвяне, как вдруг был, как молнией, пронзен быстрым, неуловимым пониманием, оставившим в душе глубокий след. Разбираясь в этом, я подумал, что однажды в своей жизни, состоявшей из блуждания между одними и теми-же ориентирами, подошел вплотную к черте познания собственных предков и своей земли - достаточно близко для того, чтобы те заявили свои права на мою душу, призвав пересечь границу и обрести Родину, лежащую по ту сторону мертвых и живых миров.

3. Назад дороги нет

Сестру Мертвяны, как я узнал к тому времени, звали Оливией или Оливой и она отлично разбиралась во всем, что касается приусадебного хозяйства, которое на первый взгляд было так-же неотличимо от дикой природы окружающего мира, как друг от друга обе сестры. Между тем, Оливия была чуть выше ростом, но не это делало ее столь уникальной, а глаза, которые напоминали два топаза.

Кроме того, Олива заплетала волосы в две косы, а не в четыре, как Мертвяна, пользовавшаяся в этом случае преимуществом положения так называемой занятой девушки. Другие блондинки, появлявшиеся на трапезах и различавшиеся цветом глаз, имели до шестнадцати кос, но большинство до сих пор ходило с распущенными волосами либо с одной целомудренной косою, перекинутой через плечо.

Как объясняли рыжебородые, среди девушек не существовало особой сегрегации, но строго блюлась субординация, и в зависимости от интенсивности опыта, они расцветали, наполняясь находящей один из выходов в косах сексуальной энергией. Шокирующий признался, что сам никогда не видел по-настоящему матерых дам, но ему рассказывали о тех, которые запросто заплетали по шестьдесят четыре, а то и по сто двадцать восемь кос.

С его слов я записал порядок негласного титулования незамужних дев:

0 присматривающаяся
1 заинтересованная
2 ищущая
4 любознательная/занятая
8 подвижная
16 беспорядочная
32 блудливая
64 матерая гр. 2
128 матерая гр. 1
256 великая
512 непревосходимая

Мертвяна, когда я ее попросил прокомментировать этот список, уклончиво сказала что-то про природные способности, открывавшиеся по мере становления личности девушки и развития ее талантов.

-Когда другие переходят на следующий уровень, - внимательно посмотрев на меня, сказала она, - для всех нас это большая радость. Мы помогаем тем, которые еще только в начале пути, и с приятным волнением наблюдаем за становлением каждой.

Я был поражен открывшейся картиною сплоченности и взаимовыручки, царивших среди этих тонких ценительниц возвышенной духовной прелести, которой наделяет архаическая природа всех добрых своих дочерей и сыновей.

Приусадебное хозяйство начиналось за воротами. Оттуда получало подворье пищу, одежду и глиняные таблички, на которых в часы отдыха выжигали рыжебородые самые причудливые фигуры из тончайших иероглифов, силою мысли придавая явленным фигурам импульс, в результате которого те приходили в согласованное движение и составляли неожиданные, но никого особо не удивлявшие комбинации, впрочем, тут-же распадавшиеся и высвобождавшие свет. Что касается одежды, то вся она, независимо от фасона, имела ряд практичных удобств, подбиралась со вкусом и смотрелась на людях столь стильно, что казалась скроенной опытным модельером специально по фигуре.

Поскольку я хорошо владел призывом дождя, то вызвался помочь Оливии по хозяйству, полагая, что смогу оросить поля овощей или фруктовый сад, хотя не до конца представлял, чем на самом деле она занимается. С весьма таинственным, но тем не менее открытым видом девушка скакала впереди, и через лес мы попали в долину, поросшую мелким кустарником. Я с любопытством озирался, ожидая обнаружить признаки земледелия или увидеть стада пасущихся овец, но Оливия невозмутимо скакала дальше, пока мы снова не оказались в лесу. Там она дала знак спешиться и, оставив коней на привязи у импровизированного бивуака, мы пошли по узкой утоптанной тропинке в гору.

-Сейчас придем. - Предупредила она и в следующую секунду я увидел вход в пещеру.

-Эта пещера, - взбежав по широким ступеням ко входу, девушка обернулась ко мне и поманила ладонью, - маленькое произведение искусства. Мы берем здесь все, что захотим, по-сути дела...

Во мраке пещеры серебрились уже знакомые мне нити, расходившиеся из-под пальцев Оливии. Признаться, я ничего не видел в темноте и несколько раз оступился, с ужасом балансируя, как мне показалось, над краем пропасти. Покрываясь холодным потом, я тем не менее отмечал появление неких светящихся силуэтов - некоторые из них исчезали перед нами, а другие появлялись буквально под руками у Оливии. Они были похожи на схемы или выкройки, в которых угадывались черты вещей, очевидно в этот момент производившихся по плану хозяйки.

-Что-же ты ничего не представляешь? - Послышался мелодичный голос Оливии, в котором читалось недоумение. - Отсюда нельзя уйти без даров.

-Не понимаю, как работает это приусадебное хозяйство. - Признался я.

-Ах вот в чем дело! Держи! - Она со смехом передала мне одну мерцающую нить, которая скрипела и пружинила под пальцами. - Теперь потяни за нее, но без резких движений. Просто представь то, что тебе милее, и оно появится.

Я задумался, осторожно управляя ожившей нитью, - что-же мне милее всего? Пораскинув мозгами, я решил, что всегда испытывал слабость к пиджакам, и представил себе добротный пиджак со множеством карманов, после чего осторожно, но уверенно потянул за нить, ответившую спокойным гудением.

-Это делается не так. - Прозвучал сзади голос невесть откуда появившейся Мертвяны. - Если хочешь, чтобы что-нибудь появилось, то не нужно представлять, как оно выглядит. Не нужно воображать себе того, насколько сильно ты этого желаешь. Достаточно знать, я повторяю, знать о том, что оно существует. Просто позволь ему обрести свое место.

-Понимаю. - Уклончиво пробормотал я и сосредоточился на нитях. Мертвяна опустила ладонь поверх моей и деликатно пожала ее.

-Достаточно. - Попросила она. - Не мучай себя и других. Пиджак уже на твоих плечах.

С величайшим изумлением я вынужден был признать, что она говорит правду. В следующую секунду я почувствовал ее дыхание на щеке и наши губы сомкнулись.

-Тут есть одно укромное местечко... - Прошептала она, а затем повысила голос, эхом разнесшийся под сводами пещеры: - Отправимся туда все вместе!

Я наощупь двигался за обеими девушками, пока мы не достигли центра пещеры. Там сестры разделились, принявшись по-очереди извлекать мерцающие нити из внушительного клубка, наполнявшего этот круглый зал зловещим сиянием. Перед ними появилось несколько звезд, вдоль лучей которых медленно проплывали иероглифы, отчасти уже знакомые мне. Девушки с потрясающей ловкостью соединяли нити с лучами и нанизывали на них письмена, и при этом непринужденно посмеивались, как будто работа вовсе не требовала особого внимания или концентрации. Они выглядели так, словно вставляли нитку в игольное ушко.

-Вот! - Звонко воскликнула Оливия и в потолке появилось отверстие, через которое хлынул яркий солнечный свет. В его лучах возникла ажурная. окутанная туманом лестница. Сестры, с таким видом, будто все это происходило каждый день, подошли и сделали несколько шагов вверх по ступеням. Я поспешил за ними, немного тревожась о том, как бы это видение не исчезло в самый неподходящий момент.

 

У меня были свои теории относительно перемещения на тридцать три столетия, но я хотел услышать, что об этом думает Мертвяна. Мы возлежали с ней и Оливией в тени раскидистого каштана и в ответ на мой вопрос девушки синхронно взяли кончики кос, соединив их перед моими глазами.

-То, что ты сейчас услышишь, - сказала Мертвяна, - не имеет отношения к тайному знанию и лежит на поверхности. Это знает каждый и это можно прочесть, например, на глиняных табличках...

-Я не умею ими пользоваться. - Напомнил я.

-Не важно. Посмотри на обе косы и обрати внимание на их кисточки, между которыми наблюдается легкий разрыв. Лишь две нити - по-одной из каждой косы - могут соединиться в одно и то-же время. Это не может произойти "вдруг".

-Понятно. - Сказал я. - Сначала появляется свобода, а затем нить видит, как коса, в которую она вплетена, идет вразнос. Другие волосы отдаляются от нее, как ручьи в дельте реки, впадающей в океан. Затем происходит неуловимая перемена, а вокруг начинает сплетаться новая коса. Мне кажется, я уже видел нечто подобное.

-Может быть.

-И, как ни крути, в точке перехода была маска Смерти. Не похоже на неотносящуюся к делу фигуру, не так ли?

-Похоже, это действительно беспокоит тебя. - С этими словами сестры трогательно переглянулись. Я внимательно смотрел в цирконовые глаза Мертвяны, которая невозмутимо глядела на Оливию. Потом перевел взгляд на сестру, еще раз отметив, насколько они похожи. Даже форма сосков была симметричной.

-А эта маска... она что-нибудь сказала, что-то особенное? - Спросила Мертвяна. Оливия опустила глаза и стала играть пальцами моей левой руки, перебирая их, как четки.

-Сперва она обратилась ко мне с вопросом, которому я не придал особого значения, а именно, спросила, идет-ли ей капюшон.

-Вот как! - Девушки одновременно вздохнули.

-Я ответил, что в наши дни такой наряд никого не удивил бы...

-То есть ты ушел от ответа. - Уточнила Мертвяна. Ногти Оливии впились в мою ладонь и девушка подалась вперед, заглядывая мне в глаза:

-Надеюсь, капюшон ей хоть немножечко шел?

-Сейчас, когда ты об этом спрашиваешь... - Я глубокомысленно поднял брови, размышляя над словами Оливии, но Мертвяна не дала мне собраться с мыслями. Она покачала головой.

-Я не думаю, - сказала она, - что дело было в самом капюшоне. Своим вопросом маска приглашала разделить ее удовольствие, вызванное чувством новизны. Дело в том, что этот головой убор был для нее нетипичен.

-Как ты догадалась? - Вырвалось у меня и я тотчас-же почувствовал себя дураком. Чтобы догадаться об этом, не нужно было быть семи пядей во лбу, ведь так?

-Она просто прислушалась к своей интуиции. - Скромно объяснила за сестру Оливия. Затем она задумчиво добавила: - Интуиция говорит о том, что дело предстает в новом, неожиданном свете.

Я вопросительно посмотрел на нее, потом на Мертвяну, которая хранила молчание. Оливия дотронулась бедром до моего живота и сказала:

-Это не значит, что мы с сестрой о чем-то недоговариваем. Как только поймем, сразу скажем тебе, обещаю.

У меня не было оснований сомневаться в искренности этих слов и я обнял ее за плечо, ощутив под пальцами гладкую кожу, скрывающую весьма крепкие мышцы. Она вцепилась ногтями мне в шею и навалилась сверху, принявшись быстро покусывать мои губы. Ее глаза закрылись. Я увидел рядом лицо Мертвяны, с одобрением взиравшей на сестру. Разумеется, она присоединилась к нам, убедившись, что у той не возникает трудностей по-существу дела.

Спустя час девушки, счастливо переглядываясь, сели по обе стороны от меня. Внезапно по лицу Оливии пробежала тень задумчивости, она словно была не с нами, а в воздухе перед ней появились радужные нити, которые она принялась быстро перебирать, сплетая какой-то удивительный узор. Когда узор был закончен, она с минуту сидела без движения, а потом бросила взгляд на сестру и ее щеки порозовели.

Она подалась вперед и склонила голову, положив ее мне на грудь.

-Оливия только что была посвящена в новый ранг. - С торжественным видом обратилась ко мне Мертвяна и принялась расплетать косы сестры, после чего умело заплела их на новый лад. Четырехкосая Оливия выпрямилась и безмолвно, с загадочной улыбкой, посмотрела на Мертвяну.

-Каждый раз, когда мы совершаем что-то особенное... - Обратилась та ко мне. - Когда с нами что-то происходит, другие тоже знают об этом. Мы остаемся на связи, в общих чертах... И вот, когда мы делаем что-то важное, что-то ценное для всех нас, то получаем баллы отличия, по-мере накопления которых становимся старше и лучше.

Я деликатно кивнул, боясь неосторожным словом нарушить торжество.

-Сейчас ты стал свидетелем того, как количество этих баллов перешло в качество, в новое качество, которым теперь обладает моя сестра Оливия.

Девушки взялись за руки и воцарилось молчание. Был слышен только ветер, обдувающий нашу скалистую площадку. Спустя несколько блаженных минут Мертвяна откинулась на траве с задумчивым видом, а Оливия дотронулась до моих губ пальцами.

-Мы все еще размышляем над вопросами, которые так нас сегодня взволновали. Не думай, что праздник отодвинул их на задний план. - Серьезно сказала она.

-Тебе надо спросить Шокирующего. - Мертвяна пришла к какому-то решению и уставилась на меня широко открытыми глазами. - Он будет знать, что делать. Соберем других... Мы сможем дать отпор этой твоей маске, если потребуется.

-Мы также, как и ты, стараемся понять, что происходит. - Вставила Оливия. Ее сестра сверкнула цирконовыми глазами.

-Шокирующий знает путь. Мы все... его знаем, но именно об этом разговаривать дозволено только ему и тем, кто за ним. Этот путь ведет дальше... больше я ничего не могу объяснить своими словами, прости.

Мертвяна залилась краской и опустила глаза. Внезапно она выгнула спину и схватила что-то, как мне показалось, пролетавшее в воздухе, а потом разжала кулак. На ладони лежал серебрянный перстень с цирконом, но вместо камня на меня смотрел глаз. Мертвяна взяла мою руку и надела перстень на указательный палец.

-Я никогда не умел по-настоящему благодарить, но это...

-Не нужно. - Она покачала головой. - Ты хотел такой-же глаз, как у меня, и я его тебе просто дарю.

 

Шокирующий сидел с длинной трубкой у костра, медленно выпуская дым и взглядом ища среди тлеющих углей решения какой-то головоломки. Он многозначительно посмотрел на перстень, украшавший мой палец. Я сделал над собой усилие, чтобы не сложить руки на груди.

-Этот знак внимания сам по-себе очень ценен. - Кивнул он. - Но я советую тебе разобраться в том, как он работает.

Меня озадачили его слова и я невольно проследил взглядом за девушкой, прошедшей мимо нас в сопровождении рослой дрессированной гиены. У девушки, принадлежавшей к классу заинтересованных, были глаза глубокого изумрудного цвета, сверкавшие на загорелом лице. Ее загар, однако, заканчивался на шее, полностью сходя на нет в районе ключиц. Аналогичным образом смуглые ее ладони оставляли неизгладимое впечатление коричневых перчаток.

-Я пришел по особому делу. - Обратился я к Шокирующему, который глубоко затянулся и одними глазами дал знак продолжать.

-Мертвяна уверена, - продолжал я, - что только ты можешь знать... определенные обстоятельства. Это дело касается некоего пути, о котором все знают, но не должны говорить.

-Пути? - Шокирующий вскинул рыжие брови. - Очевидно, есть повод для этого. Девушкам вообще-то не запрещено говорить о пути.

-Вот как...

-Нет, они не пытались скрыть от тебя правду и не были настолько смущены ею. Я хочу сказать, что как таковые девушки могут об этом говорить, но только при определенном положении в иерархии. Твои подруги его не занимают.

-Ясно.

-А я занимаю, и должен тебе сказать... предупредить о том, что путь заставит тебя по-новому взглянуть на диспозицию сил в нашем мире. Ты столкнешься с тем, что, возможно, вовсе не ожидал увидеть. Понимаешь, в чем дело, там существуют... вокруг нас существуют другие народы, похожие на людей, но ими не являющиеся. Они будут видеть в тебе врага, тем более раз уж ты спелся с Мертвяной.

Шокирующий покосился на перстень и широко улыбнулся.

-Но пройти этот тяжелый путь вполне возможно. В сопровождении армии отчаянных головорезов, конечно, под охраной, окольными путями, но можно. Нет принципиальных ограничений на это. Не нужно...

Он внимательно посмотрел мне в глаза, прежде чем продолжить, и описал ладонью в воздухе полукруг.

-Не нужно сообщать мне прямо здесь и сейчас суть взволновавшей тебя проблемы. Не нужно никаких подробностей. Если бы я мог знать ответ, то тебе не пришлось бы вовсе услышать о пути. Но ответ известен только тем.

С этими словами Шокирующий почтительно приподнял трубку.

-Только тем, которые живут в другом конце пути. Мы называем их "стариками", но не готовься к встрече с немощными, седыми или тяжело больными. Совсем наоборот. Мы называем их также Эшу, это он и она - пара, а может быть не пара.

-Ты хочешь сказать, что они живут среди других народов, не являющихся людьми? - Уточнил я.

-Нет, ничего подобного я не утверждал. Я сказал, что путь проходит через земли других, через вражескую территорию. А Эшу живут на острове или, если угодно, в анклаве. Мы не знаем, сколько там еще, кроме них, живет настоящих людей. И знаешь, что...

-Что?

-Уже много лет никто не спрашивал об этом пути. Я не помню, чтобы кто-нибудь отправлялся туда... Нет, конечно, отряды патрулируют путь и держат на должной дистанции нелюдей, и мы вовсе не безоружны против этой опасности, но чтобы отправляться по пути туда - такого на моей памяти не было.

Он закончил, вставил в зубы трубку и уставился на угли. Я посмотрел на девушку с гиеной - то, чем она кормила своего питомца, устроившись с ним прямо на земле, повергло меня в изумление. Это были самые настоящие кремовые пирожные. Между девицей и гиеной стоял бочонок меда, над которым вились осы.

4. Настоящие люди

Мы выдвинулись на восходе и к обеду наш конный отряд остановился лагерем невдалеке от границы, за которой находилась неизвестность. Вечером нас нагнал обоз с предметами первой необходимости, на которых настоял лично Шокирующий, хотя я бы понадеялся на собственные силы, благо что и сам кое-чему научился от своих спутниц.

Налегке отряд рыжебородых головорезов мог прониикнуть на территорию врага еще засветло, а обоз нам в этом серьезно помешал.

Я с Мертвяной и Оливией расположился в отдельном благоустроенном шатре, где на ложе при свете тысячи миниатюрных звезд мы обсуждали наши шансы против полчищ других народов, через которые должны были пройти, по-возможности, быстро.

-Я настаиваю на том, чтобы выступить ночью, прямо сейчас. - С жаром убеждала Мертвяна, в словах которой был свой резон. Она хорошо видела в темноте, но не только это заставляло прислушаться к ней. В отличие от меня, она, также как и ее сестра, уже бывала за границей и обе с успехом противостояли ордам нелюдей.

-Знаешь что, я даже пыталась, когда у меня была всего одна коса, привести с собой пленного. Одного из этих...

С этими словами она поморщилась и сделала презрительный жест.

-Он был по-своему полезен, так мне казалось... тогда. Я думала, что смогу выдрессировать его до такой степени, чтобы позволить свободно разгуливать, ну как это делают собаки.

-И что-же получилось из этой затеи? - Вежливо поинтересовался я.

-Ничего. - Она прикусила губу и отвернулась. Оливия покачала головой, с состраданием глядя на сестру.

-Мертвяна права. - Обратилась она ко мне. - Нам следует выдвинуться прямо сейчас. Чтобы у тебя не оставалось сомнений, подумай вот о чем: эти... могут вероломно перейти границу в любой момент. Что еще способно привлечь их, если не благоустроенный лагерь настоящих людей?

-Если они нагрянут среди ночи, я смогу защитить вас обеих. - Пообещал я, в ответ на что сестры обменялись многозначительными взглядами. Выразив нежелание гадать на кофейной гуще, я сообщил, что собираюсь немного вздремнуть, после чего действительно погрузился в сон.

Ровно в полночь я пробудился от криков и звона оружия, набросил на плечи любимый пиджак и вслед за полуобнаженными девушками выскочил из шатра. Надо отдать должное самообладанию сестер - в такой суматохе они, прежде всего, создали себе из воздуха приличные платья, в которых выглядели достойно, высокомерно возвышаясь над взбесившимися кривыми и горбатыми мародерами.

Я не мог поверить своим глазам, взирая на снующих людей, облаченных в разнообразные, ужасно сидевшие на них металлические доспехи. Озираясь и издавая гортанные звуки, при помощи которых эти люди ободряли друг друга, они падали под ударами сохраняющих невозмутимость головорезов, но тотчас вскакивали и продолжали грабеж. Их интересовал, прежде всего, обоз, дорвавшись до которого, они убегали с казавшимися им ценными предметами первой необходимости - золотыми столовыми приборами, бутылками вина, модными шляпами и сапогами - всеми теми вещами, которые дает приусадебное хозяйство. Не обделяли вниманием варвары и различную утварь, без присмотра лежащую по всему лагерю. Один из грабителей схватил за поводья лошадь Оливии, животное сорвалось и потащило его за собой по земле, но у болвана не хватило ума отказаться от своей затеи.

Оливия подняла руку перед собой и спокойно дернула за нужные ниточки, после чего лошадь вернулась на свое место, а вор-неудачник стал кататься по земле, хрипя и раздирая рубаху на груди.

-Низшие твари. - С достоинством прокомментировала происходящее Мертвяна. - Пусть помучаются.

С этими словами она призвала несколько больших звезд, выделила нужные иероглифы взглядом и мотнула головой. Несколько грабителей закрутилось над землей, они истошно визжали, охваченные незримым ужасом в плену тех петель, за нити которых дергали обе сестры. В считаные минуты с нападавшими было покончено.

-Я полагаю, нам стоит свернуть лагерь. - Обратился ко мне один из рыжебородых. - Эти просто так не успокоятся. Сюда придут еще... и еще, и еще. Они будут возвращаться, потому что в их примитивных мозгах не укладывается ничего, кроме представления о богатой добыче, которая, по-их мнению, "буквально валяется под ногами". Это будет нарушать наш сон.

-Ты сам видел, что в них нет ничего человеческого. - Сказала Мертвяна. - Я предлагаю свернуть лагерь и немедленно прокатиться по их землям волной мучения и адского воздаяния. Воздаяния за то, что они осмелились сделать.

-Они проникли на нашу землю, осквернили покой Родины. - Согласился с ней рыжебородый. - Замучать и убить как можно больше из их порченого рода - это самое малое, что мы можем сделать в данной ситуации.

-Теперь я понимаю, что тебе пришлось пережить, - я нежно пожал ладонь Мертвяны, - когда ты пыталась выдрессировать одного из этих. Мне очень больно, что я заставил тебя вновь пережить воспоминания о тех тяжких минутах, подверг вас всех опасности и стал причиной трагедии. Нам действительно стоит прямо сейчас перейти в наступление и покарать врага.

Мертвяна одарила меня благодарным взглядом, но не промолвила ни слова. За нее сказала сестра:

-Да будет так.

В час ночной перейдя границу, мы слаженно вклинились на территорию противника. Я взглянул в полные ужаса глаза других народов, бежавших от нас. Я видел случайных прохожих-пьянчуг, ничего не соображавших, как и все остальные недолюди. Они искали отдыха вдали от своих дорог, но находили мучение и гибель под копытами конницы кошмаров. Головорезы неслись впереди, разделившись на два блестящих тактических и стратегических клина, в которых, как в тисках, бились поверженные в прах жалкие марионетки сестер. Я вооружился мачете, с признательностью припомнив уроки фехтования, преподанные мне Шокирующим. Ставни их нищенских лачуг, стены кривых деревень, воющие на все змеиные лады вдовы всех павших у границ нашей Родины, кривые от помутнения небеса рассекал я с именем Мертвяны на устах.

-За Мертвяну. - Страшен был приговор клинка. - За то, что цирконовый глаз посмели навлечь на себя извивом своим и безумным бесчинством.

Сверкал перстень на моем пальце, и получали враги заслуженные ими мучения, и хотелось бы, чтобы ширилась полоса охвата, хотелось бы, но следовало продвигаться дальше по пути, подчас закрывая глаза на то, что еще следовало искоренить.

-Достаточна-ли сеемая нами разруха? - Переспрашивал я у сестер, а потом задавал тот-же вопрос рыжебородым. - Не сочтут-ли нас мягкими?

-Мера всякого страдания в нас. - С улыбками отвечали девушки, перебирая пальцами струны мировой арфы, из которой могли извлекать столь чарующую мелодию. - Поэтому они сочтут лишь то, что мы дадим счесть.

-Народы недолюдей многообразны. - Давал ответ на тот-же вопрос рассудительный рыжебородый головорез. - По-мере движения, мы встречаемся с различными их модификациями, склонными к собственным трактовкам, к своим критериям оценки происходящего. Нельзя считать, что для всех возмездие является в одинаковом образе.

-Согласен! - Отвечал я тем и другим, направляя взгляд моего циркона вперед, в туманную зыбь, в океан, над гладью которого начинала угадываться великая гора, закрывавшая собой половину неба. Плоть океана кровоточила, но эта кровь казалась нам бесвкусной. На коротких привалах мы искали пещер, странных чащ, укромных уголков, где можно было разбить сад или приусадебное хозяйство. Только тем и жили, по-сути дела.

-Это гора Эшу. - Вглядываясь в зыбь, докладывала Мертвяна.

-Теперь, - уточняла Оливия, - мы можем называть это своим именем. Мы сейчас свободно говорим о пути, потому что стоим на нем.

"Резонно." - Подумал я, потягивая ароматное вино.

Гора Эшу встречала нас прохладою. Как и прогнозировал Шокирующий, на подходе к ней племена ненастоящих людей стали появляться реже, покуда вовсе не исчезли. Темная лестница вела от подножия к вершине, где в дымке угадывались силуэты фортификационных сооружений.

Спустя несколько дней и ночей подъема мы остановились у массивных ворот из черного дерева. Бросив на меня странный взгляд, Мертвяна достала из бархатного заплечного мешка витиеватый ключ и вложила его в замочную скважину. Провернула три или четыре раза. Ворота беззвучно распахнулись, пропуская всю группу.

-Большая удача, что мы достигли цели нашего путешествия без потерь, если не считать тех золотых ложек из обоза. - С волнением произнес я, вступая под темные своды обители Эшу.

-Да уж. - Покачал головой рыжебородый. - Мы прошли через тяжелые испытания.

-Простите, что отвлекаю вас обоих от беседы, - вполголоса произнесла Мертвяна, - но лучше посмотрите вон туда.

Проследив за ее взглядом, я увидел и узнал Эшу. К нам спускалась по винтовой лестнице стройная загорелая девушка с тысячью золотых кос, над которыми красовались длинные острые рога, загнутые назад. Из ее каллейдоскопических глаз струилось безграничное блаженство.

Мертвяна вцепилась мне в локоть. На другом за секунду до того, как она решилась на это, повисла Оливия. Сестры переглянулись. Рыжебородые почтительно склонили головы перед Эшу.

Та легко и безмолвно обошла вокруг нашей группы, кивая каждому из рыжебородых, а затем остановилась напротив меня и осмотрела девушек.

-Несмотря на то, что мы похожи, - обратилась она к Мертвяне и ее сестре, - нас значительно больше. Мы Эшу, единственный Предок истинных людей.

Сказав эти слова, она пронзила меня гипнотическим взглядом и соблазнительно облизнулась. В этот момент я заметил периферийным зрением появившуюся в воротах тень и, неохотно оторвавшись от глаз Эшу, обернулся, чтобы распознать высокую фигуру с бледной маской под просторным капюшоном.

Не обращая внимания на рыжебородых, фигура подошла к нам. Я заметил, что выражение лица Эшу не изменилось. Она с одинаковой благосклонностью глядела на маску Смерти, на своих рыжебородых людей и на девушек, прижимавшихся ко мне.

-Не буду начинать с банальностей. - Сухо произнесла Смерть, поднимая руки, чтобы снять капюшон. Под ним оказались длинные, загнутые назад рога.

Эшу не отрываясь смотрела на маску, но та не удостоила ее внимания и театрально вскинула ладонь, указывая на меня.

-Мне нужен этот! - Нараспев сказала она. - Не эти, и не эти, но этот здесь стоящий человек. С ним не закончена игра моя, игра как кошки с мышью жалкой и убогой! Расступитесь, и позабудете о нем. Меня вы больше не увидите среди себя, среди своих рядов!

Я сжал кулак, ощущая крепость перстня, и потребовал объяснений. Мне стоило немалых усилий преодолеть гнетущую скованность, которую излучала маска.

-Объяснений?! - Ее тон неожиданно переменился, в голосе прозвучало смешанное с гневом изумление. - Мне - объясняться?! Перед кем и за что, позвольте узнать? Вы себе представляете, кто я - и кто этот здесь стоящий человек?

-Догадываюсь. - Кивнул я.

-Позволь тебе напомнить о нашей первой встрече. - Приступила маска к обстоятельному монологу. - Мы встретились на улице одного города, который ты по-ошибке считал своим, не понимая того, что был уже несколько часов как мертв. Ты понимаешь, не мне объясняться в данной ситуации. Мы хотели посмотреть - и мы посмотрели. Вот и все объяснение. Мы указывали на то, что текущий момент для рода вашего наделен абсолютным приоритетом? Указывали. Что дальше? Ничего.

С этими словами Смерть встала в позу, откинув костлявую ладонь и выставив вперед ногу.

-А теперь мы принесли этому человеку напоминание. Мы пришли напомнить о его роли утлой лодки, несомой по не очень-то бурному океану иллюзий, что с нашей точки зрения не более кругов на воде. Я ясно выражаюсь?

-Не вполне. Вы хотите сказать, что - что? Говорите прямо, используйте для этого слова, которые с моей точки зрения не более шахматных фигур. - Я покосился на Мертвяну, которая напряженно следила за перформансом маски.

-Я хочу сказать, - Смерть покачала головой, - что этот мир, в который тебя занесло, такая-же ложь, как и тот, из которого вынесло. Тебя объяла чувственная ложь, мой друг, и ты поверил в то, что диктовал тебе инстинкт текущего момента, - считать происходящее исполненным той жгучей важности, граничащей с правдоподобием.

-Нет. - Сказал я, холодно улыбнувшись маске. - Должен тебя огорчить, но ты полностью ошибаешься, в то время как моя Родина никогда не лжет. Если ты наберешься смелости утверждать обратное перед лицом Эшу, то попытайся-же сделать это далеко идущее заявление.

Маска оставалась бледной. Через несколько секунд в ее прорезях зажглись красные огоньки.

-Я просто отведу тебя туда, где тебе самое место. - Бросила она, извлекая из-под полы мантии длинный меч и делая шаг ко мне.

-И это нынешняя ваша коса? - С недоумением пробормотал я, делая отчаянный бросок в сторону, а потом под ноги маске. Я сцепил руки вокруг ее колен и напряг все свои силы, чтобы лишить равновесия, одновременно ударяя сапогом по руке, державшей меч.

Спокойно расмеявшись, маска Смерти отшвырнула меня к противоположной стене и мгновенно оказалась рядом с занесенным мечом. Я выставил перед собой кулак с пылающим цирконовым глазом. Это привело маску в секундное замешательство, которым я воспользовался, чтобы оказаться у нее за спиной, вцепиться ей в плечо и с силой вывернуть его.

-У меня нет костей и тому подобного. - Заметила маска в ответ на мои старания, после чего движением плеча отбросила меня к лестнице.

Я постарался дотянуться окровавленной рукой до перил, но свалился и стиснул зубы в безысходной ярости. Маска с занесенным мечом стояла передо мной. Я закрыл глаза, ожидая удара и внезапно почувствовал, как что-то переменилось.

-Это делается не так. - Мертвяна стояла между маской и мной, сложив руки на груди и сверля глазами маленькие злые огоньки в прорезях. Через секунду рядом с ней встала и сестра. Я нашел взглядом Эшу, которая наблюдала за маской.

"Поверь в меня, Эшу, как это сделали твои прекрасные дочери!" - Мысленно обратился я к ней, а затем собрался и сделал заявление:

-Маска, ты находишься в начале мира, где тебя быть не должно. Скорее всего, ты проникла сюда через земли ненастоящих людей. Пришла пора сделать выбор, на чьей-же ты стороне?

-Во всяком случае не на твоей. - Сухим канцелярским языком процедила маска и повернулась к Эшу. - Ради всеобщего блага, я сейчас вас оставлю и вы меня больше никогда не увидите.

-Мы это уже однажды слышали. - Голос Эшу звучал мелодично и в нем читалась симпатия к побежденной маске. - И еще услышим. Мы знаем это.

-Мы тоже. - Согласилась маска, сделала реверанс и исчезла, оставив после себя в воздухе едва уловимый аромат, тотчас-же подавленный благоуханием вспотевших от напряжения сестер.

-Мы полагаем, что вы приходили именно за этим. Чтобы разобраться? - Эшу вкрадчиво сделала шаг в нашу сторону.

-Не чувствую особой ясности. - Скептически заметил я. - Но, по-крайней мере, Смерть была поставлена на место.

-Мы это и имели в виду под "разобраться". Мы создали истинных людей бессмертными и ей не должно быть места здесь. Мы рады, что вы тонко отметили это в вашем выступлении перед маской.

-Теперь, как я понимаю, нам пора в обратный путь. - Я посмотрел на Мертвяну, а затем перевел взгляд на ее сестру. Эшу обольстительно улыбнулась.

-Побудьте гостями. - Сказала она. - Я покажу девочкам, как плести косы... на наш манер.

 

Красная Лента

1. Фасцинация

Через раскрытие горных хребтов я достиг великой низменности, где во влажном утреннем тумане двигались длинноногие животные, напоминавшие белок, но массивные - не меньше рослого кабана. Подобно блюдцу, стенки тверди полого уходили здесь вниз... и вдаль - туда, где взгляду открывалось все то-же. Тут сама собою намечалась переоценка всех расстояний. Какое-то многочленное железное горло издавало периодически мощный жалобный вой, что тяжелым эхом переползал из конца в конец безвидности. На каменистой почве холодно чахли кустики редкой невысокой травы.

"До настоящих болот путь неблизок. - Подумал я. О сколько еще дней и ночей мне провести у жиденького огня костерков на утлых привалах, которые, кажется, готовы в любую минуту сорваться и провалиться сквозь осязаемое пространство, оставляя после себя только девственно-голую пустыню?

Порой мне казалось, что вдали в тумане набрякали силуэты каких-то заброшенных строений, домов без крыш, скоплений переплетающихся труб, которые, как я думал, могли быть связаны с вошедшим в привычку завыванием. При детальном рассмотрении они оказывались атипичной фата морганой, возникавшей не от света и не от воздуха, но под влиянием неизвестных природных законов.

Когда я сидел у костра, зябко протягивая ладони к языкам фиолетового пламени, из мглы бесшумно выходили те длинноногие звери. Вблизи они казались еще огромнее и плечи, если у них были плечи, были ссутулены, как будто давила на них, как и на меня, непрозрачная беззвездная низость, ничуть не напоминавшая высь. Небо свербело над головою так близко, что достаточно было протянуть руку, чтобы ощутить это нечто очень холодным.

Они опускали морду к костру, ища чего-то пустыми, с трудом мигающими глазами, но я понимал, что эти зрачки ничего не видят - ни пугливо избегающих их огненных языков, ни меня. Не было слышно от них никакого дыхания, да и другого звука из тех, при помощи которых два живых существа дают друг другу условный знак присутствия - шороха подкожных течений, щелчка жесткого волоса, скрипящего хруста земли, придавленной когтистой лапою. Постояв минут с двадцать, они также бесшумно втягивались обратно во мглу.

Одну из этих тварей я стал узнавать, и хотя двигались они совершенно одинаково, я думал, что отличаю ее по походке, когда вижу днем в тумане, а других не отличаю и те по-прежнему кажутся безликими, неопределенными представителями рода. С этим, узнаваемым мною, существом у меня наладилась почти духовная связь. На морде у него - я не знаю, было-ли оно самцом или самкой - с боку к плоскому носу прилипла жесткая травинка, потому что оно, очевидно, питалось травой, и это было так еще в первую нашу встречу. Склонившись к огню, оно не двигалось и не подавало признаков движения мысли, и вот поэтому налипшая трава буквально гипнотизировала меня. Я сразу-же узнал эту траву в следующий раз, это было на третий день, потому что на второй приходили твари без нее, из чего я заключил было, что подобные случайные отметины для них дело обычное и они избавляются от них, например, потираясь мордою о песок. Увидев-же ту самую травинку вновь, я узнал, кстати говоря, о том, что твари, если и не сопровождали меня, то вели достаточно подвижный образ жизни, не связывавший их намертво с небольшой территорией.

В какой-то момент почва под ногами стала пружинить и слегка подаваться - я догадался, что до топей осталось меньше дня пути. Трава была все такой-же чахлой. Потом начали встречаться окруженные мелким колючим кустарником провалы, сухие стенки которых в полуметре погружались в черную мертвую жижу. Нигде не было видно признаков мха, ни даже лишайника.

Когда серость тумана обрела тяжкий вечерний оттенок, я решил, что двигаться дальше будет неразумно. Ямы с мертвой жижей появлялись столь внезапно из особо густой мглы, словно стекавшейся вниз со всего пространства, что в темноте я запросто мог угодить в одну из них. После нескольких часов бдения, во время которого меня охватывало то жгучее или звенящее чувство, которое неотступно проникает в сознание, пребывающее на грани дремы, к костру придвинулась молчаливая морда моего давнишнего знакомого. Каково-же было мое изумление, когда я увидел - а признаться, в моем состоянии я даже решил, что тварь начала прихорашиваться - я увидел кусочек мха на щетинистой щеке! Это приободрило меня, дав понять, что, в-сущности, я был на верном пути, и имевшаяся в наличии информация таким образом неожиданно получила подтверждение. Из опасений потревожить травинку, ставшую символом нашей дружбы и позволившую бы узнать знакомого в следующий раз, я не осмелился протянуть руку и взять мох, хотя и ощущал потребность исследовать его, чтобы, так сказать, упредить развитие навязчивых сомнений.

Тварь оставила меня и втянулась в окружающий мрак спустя час и тогда я по-настоящему задремал. Потом сквозь наваливающийся сон меня потянуло отчего-то поднять голову и я заметил пятно, которое имело форму огромного рога и едва различалось более светлыми областями. Это пятно медленно совершило оборот против часовой стрелки на 15-20 градусов, одновременно с чем округу пронзил вой, полный такой неизбывной печали, что по спине моей пробежали мурашки.

Во сне меня окружили золотые косы девушек, которые взирали большими разноцветными глазами, но я не думал, что различаю черты их лиц, а в противность этому чувствовал ту атмосферу спокойной симпатии и доверия, благодаря которому время в безмолвии пролетает незаметно. Тем не менее, девушки о чем-то говорили со мною, как если бы со мной говорили весь день и в утомлении сна это впечатление воспроизводилось бы, а голоса их были певучи и мелодичны, ладно сливаясь в одну хитросплетенную, как коса, речь. Звуки их единодушной речи подхватывали меня, окружали золотистыми волнами, которые воспринимались не только ухом, но и кожею, так что под конец я оказался среди бесконечного света, в коем пылали огромные и живые драгоценные камни.

Утром я встал на колени перед ближайшей ямой и дотянулся рукой до стылой радужной пленки на поверхности, погружая кончики пальцев во влажное желе, и ничего не почувствовал, кроме той-же знобливой прохлады, что была повсюду в тумане. Колючки у края были совсем сухими.

Еще на границе туманной низменности, то есть десять дней тому назад, остановились часы с автоподзаводом и я мог только догадываться о том, в котором часу темных ям сделалось больше, нежели тверди. Мутный свет почти не менялся ни днем, ни ночью, как будто только дважды в сутки переключаясь грубо сколоченным приспособлением с заслонкою и рычагом. Однако, основываясь на чувстве ритма, я мог предположить, что достиг края топей к полудню.

Дальше пришлось двигаться по колено в желеобразной влаге, тщательно планируя каждый шаг. Я боялся оступиться и рухнуть в какую-нибудь невидную сверху пропасть, из которой не то чтобы не выбрался потом, а, как мертвая кошка под дождем, вынужден был бы искать себе достаточно основательную кочку с местом под костер для просушки, вместо того, чтобы продолжать движение вперед.

Время от времени я останавливался, с затаенным дыханием прислушиваясь к вязким звукам в тумане, в котором как будто кто-то ходил, цепляясь неповоротливыми ногами за хлябь черноты с пятнами безжизненной ряски. Но когда в ночи на моем острове в тлеющем лепестке света у костра объявлялись твари, они приходили беззвучно, а потом также беззвучно исчезали, хотя по виду их я бы не пришел к заключению о том, что они путешествуют между холмиками тверди на бесшумных крыльях, которые тайком раскрывают, стоит только скрыться из моего поля зрения.

Что касается ряски, то я высушил несколько собранных образцов, с пристрастием изучил и даже пробовал их курить, но так и не пришел к позитивному результату. Оставшиеся образцы я съел - одни просто так, другие предварительно измельчив и растворив в ложке воды, которой, к-частью, у меня было еще много. Все это ни к чему не привело и я больше не трогал ряску, сосредоточившись на поисках настоящего мха.

После регулярно являвшихся полутемных зыбких домов и титанических конструкций из металла, новая фата моргана в один из тех дней, счет которым я по-прежнему не терял, сумела меня удивить. Она выглядела столь для этого места противоестественно, что оставляла впечатление такого-же вкрапления из иного мира, какое получается, если на дикие джунгли обрушить с орбиты космическую станцию. Тут, конечно, впечатление было не только более сильным, но и полностью противоположным, потому что ничего мертвее топей не существовало, в видении-же вибрировал и двигался в миниатюре насыщенный жизнью мир! Впрочем, это была скорее какая-то его часть, заключенная в фата моргану, как во стеклянную игрушку заключен падающий на крыши пряничных домиков снег с луною.

Словно бы желая подтвердить, что удивлен я не напрасно, эта фата моргана буквально провалилась в трясину в полном своем великолепии, когда я, сочтя особым знаком или предзнаменованием, направился в ее сторону. Другие иллюзии вели себя совершенно не так - они сливались с туманом, кокетливо избегая прямого взгляда или, не дай бог, сближения. Увы, но в том месте, где фата моргана скрылась под водой, не нашлось никаких следов мха, которым я, по-моему, уже начинал заболевать, как чесоткою ума, непрерывно молившего, угрожавшего, требовавшего этот мох появиться!

Заглушив голос разума монотонным пением, я решил прислушаться к речи интуиции, которая подсказывала, что я зашел уже достаточно далеко в глубь болот. На самом деле это обстоятельство, невзирая на неопровержимые факты, окружавшие меня, было далеко не самоочевидным. О да, это лежало на поверхности, но ведь и лягушка в лужице может предаваться каким угодно мечтаниям, связывающим ее с великими необозримыми топями. Никогда нет уверенности в том, что вы зашли уже достаточно далеко и находитесь именно там.

"Возможно, я и еще чего-то не вижу, что-то не принимаю во внимание." - Сказал я себе, внимательно глядя на стрелку компаса интуиции, к которой теперь прислушивался. Если даже неразумная тварь, с которой мне привелось подружиться, отыскала мох в те дни, когда топи лишь начинали по-своему робко приоткрываться в редких ямах, то неужели свет ясного ума, возжигаемого желанием и настроенного на успех, не сможет тут ничего предпринять?

"А кстати о твари..." - Застыл я во внезапном прозрении и решил, что наступил черед мне последить за нею, как она это делала на протяжении всего пути. И когда над миром смерклась ночь, я засел у костра с весьма рассеянным видом, которым только и можно было чего-либо достичь в подобной ситуации. Прошло несколько часов и тварь, соизволив наконец появиться, беззвучно просунула голову к огню, а я затаился в метре от нее и стал ждать.

С неудивительным для нее хладнокровием она таким образом невозмутимо просидела час, после чего стала беззвучно пятиться, намереваясь исчезнуть во мгле, но я ни на минуту не терял бдительности и мгновенно вскочил на ноги, чтобы последовать за ней. Стараясь не спускать с морды глаз, я сделал шаг вперед и отметил, что твари, по-крайней мере пока, не удалось раствориться, чего я втайне опасался, думая, что имею дело с голограммой. Она продолжала медленно пятиться, а я с величайшей сознательностью переставлял ноги в том-же направлении, пока внезапно до меня не дошло, что костер больше не светит, а вместо этого мерцает что-то впереди. Успев сделать еще несколько шагов, я вышел вслед за невозмутимо пятившейся тварью на моховую обособленную поляну-топь и от неожиданности потерял тварь из вида, после чего та, конечно-же, исчезла, но я был среди мха и моментально позабыл обо всем остальном. Волшебный мох!

После того, как я взял пробы, которые намеревался исследовать, мне оставалось только набить мхом несколько прочных, а в сложенном виде помещавшихся в кармашек заплечной сумы мешков. В мои планы не входило оголять почву или, чего доброго, разрушать культуру разветвленного коренения мха, в результате чего тот мог, тьфу-тьфу-тьфу, погибнуть. Я принялся срезать мох, в чем мне очень помогла компактная, как я ее называл, "мохорезка", представлявшая собой миниатюрные ножницы, на кончиках лезвий которых были приспособлены две крошечные газонокосилки.

Покончив с этим, заставившим меня немного попотеть, но оставившим в приятном расположении духа, делом, я с удовольствием осмотрелся, потому что сначала не хотел терять времени, а потом был полностью поглощен работой. Ничего необычного я, однако, не увидел. Промозглая серая мгла, сочившаяся отовсюду, неровными пятнами лежала на выпуклых мшистых поверхностях, соскальзывавших все в ту-же черную жижу. Вдалеке ничего нельзя было разглядеть, но не оттого, что место, на котором я стоял, было сильнее освещено. Неизвестно, откуда тут брался свет, но я определенно знаю, что он имел достаточно широкое распространение и не заканчивался за границей круга, как заканчивается свет от костра или лампы. Чтобы вернуться к костру, я, вдоволь насмотревшись на туман, стал пятиться, выбирая то-же направление, по которому сюда пришел, и так через минуту вернулся на свою стоянку, причем по пути опять был взволнован заставшим меня врасплох чувством перемены, когда тусклое мерцание впереди исчезло, сзади-же возник подавленный безграничностью темноты свет моего костра.

Я не мог решить, как поступить со мхом, потому что во мне одновременно существовали и боролись две взаимоисключающие идеи насчет него. Чтобы решить вопрос, я бросил монетку, которая упала ребром и в таком положении застыла, прилипнув к влажной пыли, покрывавшей тут каждый сантиметр поверхности. Это могло означать только третий путь и я решил, что, вместо того, чтобы сушить или применять свежим, мне придется подвергнуть мох своего рода ферментации, вымочив в болотном желе и затем разместив в теплом месте у огня. Так и поступил.

Готовым мхом я тщательно набил две мягкие шелковые подушки, которые прогрел над костром, а затем, положив их в изголовье, впервые за долгие дни позволил себе по-настоящему вытянуться и быстро заснул, сложив руки на животе.

И привиделось мне словно бы голубое небо, в которое взлетаю я сквозь облака над местностью, в которой узнаю настолько родные места, что знаю название всякого источника, каждого интересного камня и ведаю, куда, на какую узенькую тропинку, к какой тайной сторожке ведущую, опущусь, если прямо сейчас полечу туда-то и туда-то, хотя самой земли под собой и не вижу. Долетел я до неба - а прохлада в воздухе столь милая, свежая, что сладок каждый глоток, обычно делаемый без того, чтобы на это обращать внимания, - долетел и нашел хрустальные врата, украшенные изумрудами и иными самоцветами. За вратами будто бы был нефритовый океан с яшмовыми светилами.

После этого я увидел сон, в котором двигался через пшеничные поля на своем коне. На мне были удивительно удобные черные сапоги, с которыми до этого (я помнил о том во сне) были связаны долгие поиски - будто бы какая-то другая конница должна была собираться в поход и кто-то из всадников по-ошибке надел мои сапоги, и я знал, где взять запасные, однако проникнуть туда не мог, покуда не открылись двери обители и трое великих рыцарей, весьма всем известных и уважаемых, вышли оттуда последними, тем самым обозначая свершенность, после чего я и смог зайти туда за сапогами.

Эти поля, теоретически, были близки к моим задачам, но я искал разнотравия и слегка, не желая раньше времени загнать, пришпорил лошадь, дав ей приказ прислушаться к собственной интуиции. Мне хотелось найти разумный компромисс между ее инстинктами и моим пониманием дела, также как художник ищет равновесия между искрометным наброском и техникой, требующей терпения и усидчивости.

Незаметно достигнув какой-то долины, я понял, что это было тем самым местом и именно тут могли произрастать дикие цветы, среди которых я собирался найти нужное. Мне пришлось над этим поработать, потому что земля в долине была довольно рыхлая и, когда я спешился, то каждый шаг стал даваться с большим трудом. Однако, я все-таки нашел маки - они росли над обрывом старого оврага, и лепестки их огромные были именно красного цвета, какой я искал.

Я взял инструменты из воздуха или они уже были у меня в руках - так часто бывает во сне - с их помощью красный цвет осторожно и очень искусно я отделил от лепестков, разложенных на раскаленном под солнцем валуне. Этот красный цвет я до последней пылинки сложил во флакон, который запечатал и спрятал у себя в кармане.

В своем следующем сне я очутился в горах, почему-то на самой верхушке какого-то пика, откуда довольно долго пришлось, чертыхаясь, спускаться на видневшееся внизу пастбище. Тут я прошел мимо стада тучных овец, которые, очевидно, снились мне скорее по-незнанию, нежели с каким-то другим умыслом, и выбрался на каменную дорогу, где с таким видом, будто так и должно быть, подозвал коня.

Вскоре я оказался в деревне, расположенной неподалеку от реки, и направил коня к воде, желая заранее убедиться в том, что выбрал правильное место. Мне повезло, потому что у реки действительно находились отдельные цеха по производству конопляных волокон. Я увидел, что деревенские девушки и женщины работают, не покладая рук, перенося коноплю в воду, где та отмачивалась (это часть производственного цикла). Я с пристрастием рассмотрел экземпляры растения, чтобы в дальнейшем не оказаться в положении того покупателя, которому под видом пшена пришлось купить рис.

Я отправился обратно в деревню и нашел лавку, но того, что мне нужно, в закромах не нашлось, и поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как ехать в ткацкую артель, о месте расположения которой обмолвился продавец в лавке. Они производили хорошую конопляную ткань, нет слов, но зачем-же сразу пытаться сбыть ее оптом? Я с остроумием объяснил, что приехал не за отрезами и меня вообще не интересует такое, иначе поехал бы я на фабрику по производству ножниц. Наконец мне вынесли должным образом вытканую ленту, которую я и купил, убедившись для начала в том, что от нее ничего не отрезали.

На постоялом дворе я попросил, чтобы не беспокоили, заперся и достал алмазное яйцо, флакон, бутылку воды из нефритового океана и положил это на стол рядом с лентой. Вода приобрела белый оттенок и была похожей на густое молоко, с которым нужна была осмотрительность, если я не хотел все испортить, ведь красный цвет придавал этой воде скорее розовый окрас, и его требовалось сгущать с огромной осторожностью. По-мере добавления цвета, вода меняла и свой природный оттенок. Данное обстоятельство я должен был учесть в планировании процесса. Наконец, как мне подсказало чутье, сгущение воды и цвета остановилось. Я осмотрел полое алмазное яйцо, в котором все эти вещи смешались в справедливой гармонии, трансформировавшись в красную краску. Теперь оставалось только пропитать этим занятным веществом ленту, чем я и стал заниматься, проведя за таким делом почти всю ночь.

Наутро я был владельцем во всех отношениях прекрасной конопляной ленты - удивительно мягкой и столь тонкой, что этим ее качествам позавидовали бы лучшие сорта шелка! Намотав ленту на кулак левой руки, я сделал шаг вперед, где рассматривались алые и оранжевые огоньки, которые, по-мере движения, все теснее соприкасались, сливаясь до неразличимости, покуда не превратились в цирконовый глаз.

Я оторвал от него свой взгляд и опустил ладонь с перстнем, а затем посмотрел на Мертвяну, которая все это время, по своему обыкновению, глядела в воду. Она лежала на животе у ручья, а я подошел и прилег рядом, намереваясь немного подождать.

Когда прошло несколько часов, Мертвяна взглянула на меня и в то-же мгновение заметила красную ленту, при виде которой на ее лице промелькнуло серьезное замешательство.

-А ты, наверное, не знаешь, что ленту можно после всего этого еще и размножить?

Сердце отчаянно застучало у меня в груди и я едва не прикусил губу от досады. Как-же я сам об этом не подумал?

-Я следовал точным инструкциям, Мертвяна. - Признался я.

-Я знаю и понимаю, как обидно пройти весь путь и забыть о мелочи! - Она широко распахнула блистающие глаза, из которых струилось искреннее сочувствие.

2. Звеанна

Когда я впервые встретился с Шокирующим на берегу моего первого пробуждения, рыжебородый как раз занимался тем, что у настоящих людей называется исследованиями. Испокон веков было известно о том, что достичь согласия с судьбою и обрести знание союзного плода симпатий позволено тому, кто следует зову сердца и остается там, придерживаясь пути, покуда не наступит нужный час.

Стремясь достичь в науке исследований совершенства, я стал удаляться в леса, сворачивая с тропинки и углубляясь в чащу. Иногда меня сопровождал кто-нибудь из рыжебородых, иногда нет. Временами к путешествию моему примыкали девушки, которых все вокруг восхищало, что не мешало им, однако, предвидеть развитие путей на ходы вперед. Нет ничего возвышеннее степенного гуляния с девицею сквозь бурелом, дремлющий в бледнеющей неге белых ночей.

Однажды я попал в удивительнейшую систему полян, приведя в действие сложную и притом легко понятную, благодаря странной внутренней закономерности, головоломку. Среди лабиринта полян, неподалеку от центра, я нашел лесной очаг, живописно сложенный из гладких валунов в тени трех старых сосен. Рядом с очагом лежали толстые сучья, старые коряги и несколько досок, все это было свалено в видимом беспорядке и невиданной силою туго переплетено. При известной сообразительности в очертаниях этих угадывалась скамья, на первый взгляд совершенно неприспособленная к тому, чтобы кто-нибудь отважился на нее сесть.

Едва слышимый шорох, дробные сухие удары, доносившиеся то сверху из хаотично переплетенных ветвей, то из-за сомкнутых лап ельника, то, казалось, из травы, менявшей очертания свои и обрамлявшей нежное многообразие темнеющих под светотенями элементов, из которых состоит лесная земля. Пока я передвигался между удивительными полянами, то слышал этот звук. Потом он затихал и тогда затаивалось мое дыхание, а вместе с ним дыхание тысяч живых невидимых существ, наблюдавших за протяженностью мгновений.

Наконец эта истома получала свое разрешение, ее силы устремлялись к выходу, звучавшему в финальном аккорде, когда по черепу или-же по плечу ударяла с сухим стуком маленькая сосновая шишка, а затем, как пружинка от часов, пулей исчезала в неустановленном направлении.

Я подошел к скамье, сел и уставился на очаг, в камнях которого присутствовало внутреннее свечение, потому что под гладкой серой и местами закопченой поверхностью были скрыты самоцветы, огромные кристаллы невиданного никем достоинства. Полюбовавшись на камни, я с удобством развалился между причудливыми спинками, ножками и подлокотниками скамейки, устремляя очарованный взгляд к небесам.

И встретился я с пристальным взглядом изумрудных глаз Звеанны, той самой девушки с гиеной, впрочем, сейчас гиены при ней не было видно, что не могло меня не удивлять, поскольку я не помнил, чтобы она расставалась с питомцем. Высоко сидела она, придерживаясь одной рукой толстого ствола и о него-же обвившись ногою; ветер играл прядями золотых волос, выбившихся из лежавшей на плече косы, а загорелое лицо блестело от тех косметических мазей, которыми девушки натирают кожу.

"О зеленоглазая Звеанна,
сколько страсти в вашей скромной высоте,
где затаенно раскрыта устрица губ,
рождающая нектар, который сведет с ума всех ваших друзей!"

Не в силах оторваться от живописнейшей стройной фигуры грациозной Звеанны, благословенной, как изваяние апсары, живо во плоти ошеломляющей высохшего, почерневшего под солнцем паломника, я поднял ладонь и изобразил знак приветствия.

Девушка продолжала пристально смотреть на меня, а минутой позже, по-прежнему не сводя глаз, оттолкнулась от ствола и приземлилась на обе ноги рядом с очагом. На ней была плотная темно-зеленая рубаха с длинными рукавами и невысоким, но тщательно закрытым воротником, коричневая кожаная юбка выше колен, вышитые мерцающей нитью шаровары из какой-то прочной, возможно, льняной ткани, которые были заправлены в сапожки на каблуке. Поверх рубашки талия девушки была обвита пояском из хитро переплетенных цепочек темного металла, и из этих-же цепочек мастерски сделанная крупная сеть с миниатюрными бляшками в форме испещренных письменами звезд опускалась до середины бедер.

Я бы никогда не подумал, что на скамейке еще есть место, ведь она не казалась просторной, да вообще не казалась скамейкой, но Звеанна делала все так, словно была хорошо знакома с устройством. Она обошла очаг и опустилась рядом со мной, забросив ноги на какую-то сомнительно хлипкую корягу.

-Где-же твоя гиена? - Давно мучавший меня вопрос ничуть не смутил девушку. Она издала тихий свистящий звук, вплетая его в мелодичное цокание язычком, так что получалось нечто вроде "цсс-цсс-цсс". Почти сразу после этого появилась огромная гиена, она вышла из плотной еловой поросли и, издавая лапами мягкий шорох, подбежала к очагу, стрельнула глазами в мою сторону и разлеглась у скамьи. Звеанна вытащила из кармана несколько радужно мерцающих непрозрачных камушков и бросила их на землю перед питомцем, который устремил на них взгляд, опустив морду на лапы, и в таком положении окаменел.

-Любимые игрушки. - Пояснила она, заботливо следя за занятием гиены. Я молчал, а потом осведомился о том, что за цель поставила перед собой девушка, если ей потребовалось забираться на сосну.

-Я-же охотница. - Сказала Звеанна и кивнула на питомца. - И гончая у меня воспитана для охоты. Она умеет отвлечь зверя, повести за собой, а потом по моему сигналу отступить.

-Но все необходимое есть на приусадебном участке. Зачем тебе охотиться?

Девушка бросила на меня взгляд, а затем принялась рассматривать свои длинные ухоженные ногти.

-Вообще-то это нужное занятие. - Убедительно произнесла она. - Я вступаю в единоборство с медведем...

-Ого, это, как я слышал, опасный зверь!

-С ним я чувствую себя более раскованно. Понимаешь, от него исходит вызов, которого я не чувствую в другой дичи, помельче. - Звеанна позабыла про ногти и с пылом посмотрела мне в глаза. Потом она продолжила:

-Я передвигаюсь в верхушках, пока гончая прячется в подлеске, и когда мне удается обнаружить медвежий след, то даю условный сигнал. Он похож на тот, который ты уже слышал... После этого моя гиена выбегает на видное место в предполагаемой близости к логову медведя, просто чтобы убедиться.

-В чем?

-В том, что медведь готов к поединку. Они, животные, лучше понимают друг друга и так мы можем избежать ненужных переговоров. Я понятно объясняю?

-Яснее некуда.

-Потом, когда медведь выходит из логова, гончая прячется. Я в это время нахожусь над самым медведем и прыгаю ему на спину. Он, конечно, сбрасывает меня, и тогда происходит единоборство.

-Вы бьетесь до первой крови? - Попытался я угадать, но девушка покачала головой и быстро ответила:

-Нет, не бьемся. Я-же говорю, между нами завязывается единоборство, значит мы боремся. До победы. Тебе интересно узнать, как это происходит? Иногда побеждаем мы оба - я и медведь. Когда как. Иногда побеждаю лично я, в другой раз он.

-Ты знаешь, медведи бывают довольно агрессивными и странно слышать, что, победив, один из них позволяет жертве дальше спокойно разгуливать. - Сказал я, но, услышав в моем голосе сомнение, Звеанна улыбнулась.

-Он не может мне ничего сделать. - Сказала она. - И знаешь, почему?

-Почему?

-Потому что я могу свернуть ему шею одним движением... одной рукой. Он понимает, когда нужно остановиться.

С этими удивительными словами она прикоснулась к моему локтю и крепко сжала пальцы. Я положил ладонь ей на грудь, вздымавшуюся под рубахой, и сквозь натянутую ткань нащупал острые соски. Девушка опустила ресницы. Она подалась вперед, с силой прижимаясь к руке, а цепочки на ее поясе издали глухой звон.

Потом, когда после долгой и плодотворной борьбы наши тела разомкнулись, Звеанна поправила тесьму на воротнике, ласково взирая на то, как я возвращаю прежний вид ее юбке, которую она старалась никогда не снимать. Перед девушкой зажглась звезда, которая была мне хорошо знакома и означала, что сейчас произошло нечто хорошее и ценное для всех, осуществилось дело, полезным дополнением обогатившее копилку мудрости и красоты настоящих людей. Звезда эта осияла лицо моей спутницы, найдя двоякое отражение в глубине ее изумрудных глаз и положив тени, которые подчеркивали природную грацию черт. Приняв от звездочки воздушный поцелуй и покосившись на перстень, украшавший мою руку, она заметила, что, хотя между всеми девушками не существует недопонимания, я не должен думать, что теперь мы будем заниматься сексом вчетвером, ведь личность Звеанны отличительной благородной чертою имела любовь к одиночеству.

Некоторое время мы лежали на скамье в молчании, слушая потрескивание камушков, которые силой мысли передвигала перед собой по земле гиена, играя будто бы в головоломку.

-Есть еще кое-что... - сказала Звеанна, продолжая недавний разговор, - кое-что, находящееся на деревьях. Ты заметил, что эти милые полянки выглядят как лабиринт, но наверняка не знаешь о том, что каждая группируется или ориентируется относительно одного дерева, которое... называется деревом желаний.

Девушка посмотрела на меня так, словно собиралась поведать какой-то секрет, а затем доверительно и немного смущенно продолжила:

-На верхушки деревьев помещают берестяную грамоту с записанным желанием...

-Чтобы оно осуществилось... - Невольно высказал я свое предположение, но Звеанна быстро помотала головой.

-Не знаю. Просто помещают и все. Я... люблю читать эти желания. Желания других. - Она залилась румянцем, после чего сделала круглые глаза. - Но сама ничего не пишу туда, не пользуюсь этим. Я не умею писать на берестяных грамотах...

Эти ее слова заставили меня погрузиться в раздумия. Я не мог припомнить, чтобы рыжебородые или девушки упоминали такие грамоты или пользовались ими.

-Послушай, Звеанна, а кто оставляет на деревьях свои желания?

Воцарилось молчание. Лицо девушки застыло с поднятыми бровями.

-Не знаю... правда, не знаю. - Пробормотала она. - И не знаю, кто может знать.

Я попытался навести справки на подворье, когда вечером собрались на трапезу многочисленные гости, и не раз замирал с куском во рту, почти уже читая во встречном взгляде путь к разгадке, но тщетны были все мои опыты, я не достиг расспросами ничего. Отложив в сторону полный рог, рыжебородые принимались с интересом разбираться в задаче, им удавалось поднимать завесы великих тайн, но, увы, не связанных с предметом нашего исследования. Мертвяна не отступалась и вызывала звезды, которые, внимательно их вместе с нею, щека к щеке, изучая, я нарек бы самыми прекрасными и мудрыми звездами в мире, но в них не нашлось места маленькой берестяной грамоте.

Возможно, что я не научился тому, как пользоваться копилкою знаний, добывая из той златоперую рыбу, как художник из речки холста выуживает образ красоты, прельстившейся наживкою удочки-кисти. Или, что тоже возможно, я искал не там... или не того... или что-то совсем другое, в общем-то.

В пении хоров я слышал слова удивительные, странные, волнующие, узнаваемые сердцем каждый раз заново, как будто раньше ни я, ни кто другой не знал, а потому учились вместе языку - одному и тому-же, родному языку. И вот в этих словах песни, пылающей как та мощная печь на дворе, мне казалось, улавливаю разгадку - вижу оком моим и ощущаю кожею, как легкого ветерка ароматное дуновение, витиеватую линию, прописанную между холмами и небом, и линия то и дело исчезает из понимания моего, то погружаясь под землю, то возносясь над облаками, и я даже думаю, что похожа она на нить, коей прошита вся ткань существующего.

Нельзя сказать, чтобы я совсем ничего не узнал. Кое-что все-таки удалось. Расплетая нить песни, которая мне явилась столь-же ясно, как те серебристые струны, которыми ловко управляли Мертвяна с Оливией, я пришел к выводу о том, что мир этот, насколько лежит он на поверхности, состоит из трех частей, то есть неба, земли и преисподней, ведь именно они были сшиты нитью. Задача значительно усложнялась, если бы я тут-же рассматривал приграничные районы, земли ненастоящих людей, океан, гору и обитель Эшу, поскольку все эти территории могли вести к собственным, не всегда одна с другой напрямую соприкасающимся, но тем не менее связанным областям... А если бы я пошел пешком на север и хотел найти за определенным перевалом туманную долину, в которой уже побывал силою много видящего и умеющего глаза, данного мне в форме циркона на пальце, то, несомненно, вовсе махнул бы рукою, отчаявшись связать элементы головоломки воедино. Тут нужен был, поистине, острый и чуткий ум Мертвяны, отвага Звеанны или, на худой конец, блестящее владение глиняными табличками, не говоря о хорошем знании тысячи преданий и обычаев, сосуществующих в памяти Шокирующего вместе с рассудительностью.

На что-же мне взирать, если я хочу научиться полному пониманию космоса, как ранее по губам своей наставницы научился языку? Моя любовь к Родине равна любви к возлюбленным настоящим людям, а также к Эшу, и чтобы постичь, узреть все до единой грани испытываемой симпатии и дать древнему духу еще эффективнее одержать меня, по-меньшей мере, необходимо знать всё.

3. Грамота

-Если тебе нужна берестяная грамота, на случай, если захочешь изучить ее, я могу достать образец. - Предложила Оливия утром, пока я с тем тонким и долгим чувством, которым должны сопровождаться глотки изысканных вин, целовал ее ароматный лобок.

-Это было бы очень мило. - Согласно кивнул я и поглядел в сторону Мертвяны, на устах которой лежала улыбка сна.

-Не стоит ее будить. - Посоветовала Оливия и добавила: - Никогда не стоит будить истинного человека.

-Да. Если она спит, то знает, что делает.

-Пойдем. - Она прикрыла столь магнетически нарядную наготу прекрасным платьем того вольного и в то-же время подчеркнуто вежливого фасона, который они с Мертвяной полюбили после возвращения из обители Эшу, и резво соскочила с ложа, на минуту задержалась у печи, о чем-то разговаривая с огнем, а затем вышла во двор. Я последовал за ней.

Мы поскакали на сей раз в другом направлении, поскольку девушка хотела показать одно, как она выразилась, укромное место. Неподалеку от входа в пещеру мы оставили лошадей, но за бивуаком свернули с тропы в лес. Оливия с уверенностью лавировала между деревьями и я старался не отставать, пока путь нам не преградила плотная стена молодого ельника.

Девушка, однако, и не думала останавливаться. Она коснулась пальцами пушистых ветвей и в тот-же миг еловая ограда приоткрылась, пропуская ее. Не мешкая, я вошел следом через эту трогательную калитку и моментально был атакован пчелами.

-Эта пасека, - не обратив внимания на мои неурядицы, сказала Оливия, - часть приусадебного хозяйства. Пчелы, обычно живущие в этих милых домиках, которые называются ульями... Ты меня слушаешь?

Я прикрыл голову руками и окаменел, чтобы не привлекать внимания разъяренных насекомых.

-Как сказала бы моя сестра, "это делается не так". - Оливия со смехом в глазах наблюдала за мной, а потом ее лицо сделалось серьезным. - Не обманывай их, ведь они хорошо понимают и чувствуют ложь. Будь честен и не жди удара, не прикрывайся, когда никакой враг не делает выпада в стремлении поранить тебя. Вот, возьми, и передай им!

С этими словами она вложила в мою руку прохладную металлическую трубку.

-Что это? - Поинтересовался я.

-Это каллейдоскоп. Им нравится смотреть в него.

Не удивляясь пристрастиям пчел, я сжал каллейдоскоп в вытянутой руке и сделал несколько шагов через рой.

-Еще. Иди еще дальше!

Я дошел до противоположного края этой пасеки, где рой пчел, следовавших за мной, сгустился и обволок руку, чтобы через секунду взвиться и унестись вместе с диковинным подарком.

-Можно мне теперь продолжить? - Тактично прозвучал голос Оливии, и она продолжила: - Эти пчелы не служат нам, как могло бы показаться, ведь ты понимаешь, что мед мы можем раздобыть на участке. Они собирают нектар... с других полей, с других цветов, одаривая тех своим присутствием, своей лаской. Они пьют нектар звучащей радуги, что выползает навстречу им из земли; собираются в тучи, похожие на облака, и всякий раз, когда ты вызываешь дождь, то можешь увидеть и их, а если захочешь, то ощутишь на губах сладкий сок блаженства, в коем витают они... На своих крыльях пчела собирает пыльцу - это солнечная и звездная пыль... и лунная, в общем-то.

Девушка серьезно смотрела на меня.

-А еще они могут убить любого - кого захотят, и он умрет. - С этими словами она направилась к выходу, выражая решимость покинуть место, в тайны которого меня только что посвятила. Я задержался на минуту, с уважением наблюдая за стремительными пчелами, уносившимися куда-то вверх за ограду, а потом вышел вслед и взбежал за мелькавшими косами по склону ко входу в пещеру.

Оливия сумела очень точно воспроизвести берестяную грамоту, образ которой я себе именно так и представлял, но, увы, это ни на дюйм не приблизило нас к разгадке.

-По-моему, тут чего-то не достает. Грамота на месте, иероглифы на ней есть? Да, есть. Но известны-ли они тебе?

-Мне неизвестны! - Воскликнула Оливия.

-Однако, Звеанна упомянула, что может читать письмена деревьев желаний. Это означает, что...

-Она могла выучить их, взяв уроки. Среди нас ведь есть знатоки старых и чужих языков, знаешь-ли.

-Понимаю, что есть. Может быть, мне следует обратиться к одному из них.

После этого Оливия удивила меня, произнеся следующие слова:

-Вчера, когда мы пели, я, пригубив из рога, охмелела, и услышала звучание струны, связавшей ткань песни в новом, хотя и вполне ожидаемом порядке. Увидев эту струну, я с радостью последовала за нею и увидела, как возносится она то вверх, то уходит вниз или-же идет вовсе вбок, как нить следует за иглою в руках швеи!

-Я тоже это видел. - Подтвердил я.

-Конечно, видел. - Оливия на миг приподняла брови. - Нить связывала три мира, и вот что я сейчас, только что подумала: не найдется-ли ответ на наш вопрос, я имею в виду вопрос о сути берестяных грамот, в подземельях?

-В каких?

-Полагаю, что смогу найти дорогу. - Она задумчиво перебирала в пальцах паутину. - Ты хочешь знать, в каких? Они не похожи на обычные пещеры, или не совсем похожи... Уровень угрозы... очень высок и приняты все меры предосторожности.

-Ты о чем?

-Иногда твари из заграничных земель умудряются проникнуть на нашу территорию, они успевают углубиться достаточно далеко, прежде чем их поймают. Такое бывает очень редко...

С этими словами она убедительно покачала головой и взяла меня за руку.

-...очень редко и длится недолго. Они никогда ни на кого не нападут, клянусь, но все-равно им здесь не место. Когда их ловят, то перенаправляют в подземелья.

-Ты хочешь сказать, что это они из подземелий посылают... с голубиной почтой... грамоты к деревьям желаний?

-Не знаю. - Оливия пожала плечами, а через секунду от души рассмеялась, приложив ладонь к щеке.

В этих пещерах, ярусы лабиринта которых уходили вниз на необозримую глубину, было темно, но пульсировавшие на стенах сети мерцающих нитей источали лучи неосязаемого света, которого было достаточно, чтобы разглядеть узников. Те занимали отдельные ниши в стенах, чуть ниже уровня пола, и были прикованы тонкой, но прочной цепью к трем креплениям, рассмотреть которые снаружи не удавалось. Некоторые из узников, покрытых толстым слоем грязи и облаченных в перепачканные нечистотами балахоны, меланхолично, как машины, прыгали в цепях, вновь и вновь пытаясь достичь выхода из ниши, но падали обратно. Другие поворачивались с бока на бок, пуская слюну, третьи стонали, но больше всего было тех, которые в полной неподвижности лежали на полу или, забившись в угол, мутно глядели прямо перед собой.

По центру каждого из концентрических коридоров над полом проходила подвесная дорожка с ажурными перилами из слоновой кости. У одного перехода нас с Оливией приветствовал рыжебородый, как я решил, смотритель. На самом деле он, также как и мы, имел весьма отдаленное отношение к происходящему в пещерах и явился сюда, потому что работал над глиняной табличкой, в которой описывались виды энергии.

-Благая мудрость родной природы, - он кивнул на стену, отведя табличку от глаз, - делает возможной трансформацию любого вида истекающего вещества в совокупность сил так называемой динамичной энергии, в которой собирается статичный свет. Обратите внимание на импульсы, пробегающие по струнам. Энергия не синхронична наличествующему веществу...

С этими словами он пристально посмотрел на меня, желая убедиться в том, что его речь не встречается полным непониманием.

-Знаю, - кивнул я, с серьезностью встретив его взгляд, - я знаю, что сеть струн проницает весь мир, но лишь при особых условиях может открываться невооруженному глазу.

-Посмотрите вниз, - продолжил рыжебородый, - вон на того недочеловека. Если причинить ему страдание, то субстанция боли выйдет в форме вещества. Этого вещества очень, я бы даже сказал, исчезающе мало, ведь ни один из... этих... никогда не смог бы произвести не только избытка, но и достаточного количества чего бы то ни было. Именно поэтому вещество прежде стекается в желоб, проходящий прямо под нами по центру коридора, и вот когда его становится достаточно много, то оно неким образом трансформируется в энергию, мгновенно всасываясь паутиною струн.

-Очень интересно. Спасибо. - Вежливо поблагодарил я за рассказ. Рыжебородый махнул рукой, намереваясь вернуться к работе над табличкой.

-Да не за что!

Мы решили еще немного прогуляться и двинулись дальше, впрочем, уже потеряв надежду отыскать разгадку волновавшей нас задачки. Через несколько минут, остановившись на мостике, Оливия мрачно кивнула на одну из ниш внизу.

-Вот, - сказала она, - недочеловек, причинивший столько неприятностей Мертвяне. Она дрессировала его и потратила время понапрасну.

Я увидел это чудовище - с глазами навыкате оно в ярости бросилось на нас, но упало на каменный пол, запутавшись в цепях. Потом оно подняло изможденное лицо и, оскалившись, принялось ожесточенно чесать безволосый подбородок.

-Бедная сестра, - вздохнула Оливия, - ей пришло в голову, что равновесие может быть восстановлено, и даже такое отвратительное создание обретет покой, получая надежду на жизнь, которую сумеет провести в покорстве и служении, покуда не наступит час отойти... отойти обратно... к своему Господу.

Последние слова она проговорила вполголоса заплетающимся языком, как будто сомневалась в том, что говорит, или, напротив, хотела бы верить.

-Прежде всего, - продолжила она, совладав с волнением, - девушка сделала этому чудовищу эпиляцию, потому что не должно низшее существо пародировать высших. Некоторые из этих... негодяев... рождаются - а рождаются они неестественным, патологическим путем, как черви, заводящиеся в матке женщины и сводящие ту рано или поздно в могилу, они рождаются с жиденькой порослью, а может выращивают ее позднее. Но то, что растет у них, подобно грязи, на подбородке и щеках, это не борода, и должно быть устранено сразу-же.

Оливия гордо мотнула головой и повторила, сверкнув глазами:

-Устранено сразу-же! Так и сделала моя сестра Мертвяна, достигнув при помощи растительных препаратов очищения этого... монстра. Но тот всем своим существом показал, что природа его гиблая найдет выход если не через одно, то через другое. Не хотел он слушать команд. Делал вид, что не понимает их!

Девушка гневно зашипела. В ее пальцах появились мерцающие нити, свивавшиеся с паутиною, оплетающей стены подземелья. Существо в цепях повалилось на бок и принялось сучить ногами, подвывая не то от сладострастия, не то от боли. Из-под прорех его бесстыдно разодранного балахона мутно сверкали кости, на которые была натянута серая, лишенная блеска кожа. Затем недочеловек протянул перед собой неестественно выгнутую руку, как будто о чем-то умоляя.

-Вот и теперь! - Звучал полный спокойного негодования голос Оливии. - Оно требует еды. Ничего не известно ему, кроме "дай, дай, дай"! Раньше было не так... Оно как-то сдерживало свои худшие порывы, наверное с целью обмануть нас. Моя добрая сестра пробовала научить его игре, беззаботному, но полезному труду, приказывая поднести кусочек сладкой булочки или крылышко куропатки. Но эта жесткая, бессердечная тварь однажды напала на нее... Бедная сестра!

-Он напал на Мертвяну?! - Я в гневе сжал кулаки и нахмурился, пристально глядя на недочеловека.

-Не совсем. Но он сожрал то, что должен был принести ей, а это хуже, чем нападение. Хуже, потому что с такого вот малого вероломства и начинается путь к серьезному...

-Ясно.

-После того случая он совсем потерял контроль над своими инстинктами и старался сбежать... чтобы совершить еще какое-нибудь отвратительное дело! Кроме того...

Прежде чем продолжить, Оливия с улыбкой посмотрела на меня светящимися глазами-топазами.

-Кроме того, сестре хотелось попробовать недочеловеческих спермий и она держала питомца на цепи в ногах ложа, на котором спала. Но со временем эта тварь, по-видимому, обленилась и перестала давать... спермия. Впрочем, Мертвяну с самого начала предупреждали об этом.

Не без облегчения покинув узника, мы вскоре достигли развилки, откуда видна была центральная шахта, связывающая все коридоры. В этот момент зрение мое, под влиянием пульсации динамичных струн, обрело особую остроту и я с величайшим удивлением приметил в одном из округлых проходов на другой стороне шахты знакомую тень, в которой угадал... маску Смерти! Что она здесь делала?

"Смерть, косу положи..." - Промелькнуло в моем сознании. Не желая без причины беспокоить Оливию, я ничего не сказал ей, но продолжал наблюдать за маской, время от времени бросая в ту сторону быстрый взгляд. Маска с достоинством передвигалась по дорожкам, периодически останавливаясь у перил и застывая в различных драматических позах.

Какую цель преследовала она, но самое главное - как и почему осмелилась нарушить условия соглашения? Принадлежит-ли подземелье к миру истинных людей, куда той был заказан путь? Считает-ли она меня врагом номер один или полна решимости претворять некие иные, более благородные и перспективные задачи?

От таких мыслей меня оторвал необычный для этого места звук, похожий на мягкую, осторожную поступь, в которой, однако, улавливался шорох волочащихся по полу когтей. В следующее мгновение я увидел источник этого звука, сразу-же стихшего - в метре от меня и державшейся чуть позади Оливии неподвижно темнел силуэт огромного зверя, в котором спустя несколько секунд мы узнали гиену. Рядом с питомцем приземлилась, упав откуда-то, Звеанна, а за ее спиной из налитых свечением нитей паутины выступила Мертвяна, выглядявшая так, будто только что проснулась.

-Гончая утверждает, что опасности нет. - Сообщила Звеанна, переводя взгляд с меня на Оливию. - Должна признаться, что я тут охотилась, сопровождая вас...

-В подземельи?

-Как обычно, я искала дичь, с которой смогла бы вступить в единоборство. Мне начинало казаться, что я напрасно теряю время в этой... пустыне, пока не почувствовала след Смерти.

-Я тоже ее заметила. - Вставила Оливия, а я покачал головой и постарался сказать как можно рассудительнее:

-Этот противник мог оказаться опаснее медведя, и если ты не была полностью уверена...

-Я предусмотрела худшие варианты и именно поэтому обратилась за помощью к Мертвяне, которая сразу-же выразила готовность вступить в борьбу на нашей стороне, если потребуется.

-Даже если бы речь не шла о единоборстве, маска могла попытаться опять наброситься на тебя. - С тревогою обратилась ко мне Мертвяна и сверкнула глазами, переводя взгляд на свою сестру Оливию. Та продолжила:

-Мы вступили бы в поединок все вместе, вместе с тобой, Повеса. - Она обратилась по имени, которое закрепилось за мной уже давно и означало "Тот, в чьей жесткой бороде запутаны золотые волосы" - тем самым обыгрывался необычный русый цвет моей бороды.

Мне сделалось не по себе от того, что все эти красавицы твердо намеревались подвергнуть себя опасности, сражаясь на моей стороне. Зная о том, что они поступили бы так-же, будь на моем месте любой из настоящих людей, я все-равно разволновался.

-Однако гончая дает отбой. - Звеанна легко улыбнулась и сделала рукой жест, исполненный такого мира, что напряжение, охватывавшее нас всех, переросло в любопытство. Она продолжила: - Маска тут с неофициальным... визитом, инкогнито. Она намеревается избегать любой конфронтации, в обмен на что мы закрываем глаза на ее присутствие.

По дороге из подземелий к свету, на лестнице, ленточкой жавшейся к стенам центрального провала, Звеанна по своему обыкновению держалась немного особняком и я обратился к ней с вопросом о берестяной грамоте.

-Мне известен этот шрифт. - Она кивнула, подержав грамоту в руках и вернула ее мне. - Но это не желание. Я сомневаюсь в том, что такая грамота могла находиться на дереве.

-Вообще-то, ее изготовила Оливия. - Признался я.

-Я догадалась. - Глаза девушки живо сверкнули. - Она не имела представления об этом древнем иероглифическом письме, но знала, что оно существует. На берестяной грамоте написан отрывок, который, в переводе, может быть известен нашим мудрецам.

"О создании Красной Ленты

В топях низменности севера добудь волшебный мох;
подушка со мхом приведет к месту, где растет красный мак;
возьми цвет мака и отыщи ленту, которую соткали за один раз из девичьих грез;
краску сделай, положив цвет мака в небесное молоко
"

-По-крайней мере, я живо представляю себе, как могла бы отыскать нечто подобное в сводах глиняных табличек. - Добавила девушка, перепрыгнув через последнюю ступень. Ее фигура растаяла в лучах солнца, струившихся с каждой грани алмазного небосвода.

4. Жнец

Мне снилось, что я ем огромного спрута, оплетающего мою шею пульсирующими присосками. Я просто всосал его через клюв, ни на минуту не сомневаясь в том, что одержу победу. Спрут сдулся, как шар воздушный, опал, после чего без чувств, сухонький и плоский, свернулся у моих ног.

Открыв глаза, я решил, что по-прежнему не приблизился к пониманию берестяных грамот, а может к пониманию ленты? Или того и другого вместе? Но спрута из сновидения я не забыл и припомнил о нем, склоняясь к хрустальным водам ручья, в котором взгляду моему предстала маленькая гидра, оживленно сотворявшая щупальцами своими знаки-паззлы.

"Мне следовало давно догадаться об этом. Как-же я мог позабыть?" - Сказал я себе, имея в виду тот самый недостаток ленты, на который указала подруга, сделавшая тонкое замечание о пропущенном шаге. Я должен был размножить красную ленту, ведь именно об этом умалчивала и берестяная грамота.

Приведя ряд примеров из сокровищницы преданий, Шокирующий убедил меня в том, что эта лента не предназначалась для украшения кос, а должна была повязываться как пояс, дабы служить дополнительным напоминанием о непреходящести красоты тела. А если это было так, то сколько-же всего существовало лент?

Я добрался до подворья и сел на землю, прислонившись плечом к нагретой солнцем печи, после чего стал изучать глиняную табличку, по которой разбегались под кончиками пальцев волны иерограмм. И вот что я увидел: иероглиф "жнец". Возможно, он имел отношение к маске, хотя хотелось бы верить, что с ней уже разобрались. К тому-же в образе не было ничего от уклончивого понятия "смерти".

-Да, есть один такой Жнец. - Взглянув на открытый мной иероглиф, промолвил Шокирующий и на минуту задумался. Потом он переложил трубку в левую руку.

-А не было там иероглифа "горы"?

-Да, - ответил я, - складывалось это в следующую фразу: "жнец, пришедший из-за гор".

-Очень любопытно. Один Жнец, это настоящий человек, его имя Жнец, живет где-то на высокогорных долинах к западу отсюда, так что, вздумай он вдруг прийти, это действительно выглядело бы, словно он явился из-за гор. Ты говоришь, что получил эту информацию по своему запросу по поводу ленты?

-Совершенно верно.

-Тебе нужно встретиться со Жнецом. Заметь, что ты найдешь его в пути, когда будешь подходить к горам. Он уже выйдет тебе навстречу.

Я поблагодарил Шокирующего за исчерпывающее объяснение. Мне предстоял трудный подъем и я распрощался, чтобы успеть подготовиться.

К западу от подворья начиналась средняя возвышенность, нужно было только проехать тремя долинами верст пятьдесят. Я быстро миновал то место у ручья, где когда-то впервые вышел из зарослей и поднялся на обе ноги, затем через узкое плато попал в соседнюю долину и стал продвигаться по ней.

Жнец спустился с гор, прошел обрывистыми дорожками и постоял на утесе, наблюдая за дольней дорогой. Это был рыжеволосый человек выше среднего роста, довольно широкий в плечах. На нем был перетянутый кушаком кафтан, украшенный многочисленными металлическими вставками. Рукава кафтана, равно как и ноги в мягких матерчатых штанах были украшены металлическими-же браслетами, позвякивавшими при любом движении. В ноздрях у Жнеца можно было заметить вставленное кольцо из серебра или олова. Еще одно толстое кольцо украшало бороду, которая была ловко стятянута на уровне солнечного сплетения. Бренча своими драгоценностями, мужчина выехал на дорогу, преграждая путь страннику, и усмехнулся, глядя тому в лицо.

-Русобородый...

-Да, это я. - Я вежливо кивнул, сгорая от нетерпения поговорить о делах, но Жнец не спешил. Он развернулся и пришпорил коня. Мы поскакали, почти касаясь друг друга локтями, иноходью по тропе над обрывом, но двигаться таким красивым, хотя и немного опасным образом пришлось недолго, потому что очень скоро дорога повернула к перевалу и расширилась. Это пришлось кстати, ведь лошади не могли слишком долго так двигаться и им не показалось бы такой уж дурной идеей перейти на медленный шаг.

Мне не хотелось первым нарушать молчание и, поскольку Жнец думал так-же, следующие часы пролетели в безмолвии, нарушаемом только звоном украшений и стуком копыт. Впрочем, я периодически закуривал трубку, щелкая при этом огнивом. Несколько раз я поймал взгляд Жнеца, направленный на цирконовый перстень. Когда тот замечал, что я вижу, то с достоинством кивал и переводил взгляд на дорогу.

На подходе к подворью он спешился и повел коня под уздцы. Я поступил так-же. Приятно было снова почувствовать землю под каблуками и размять ноги после долгого путешествия.

Навстречу ладно выступили подруги Жнеца, девушки благонравные, рослые, смуглые.

-Гдеска. - Представилась одна.

-Нирха. - Другая.

-Гдеска и Нирха, как мило. - Излучая восхищение симметрией шестнадцати кос той и другой, сказал я и приветствовал каждую крепким рукопожатием.

"У Гдески и Нирхи совместно четыре груди,
четыре ноги, рук тоже четыре и два живота;
лазуритовы очи одной, у второй аметисты,
а зубки у каждой - что кораллы красной реки"

Река-то красная находилась по другую сторону подворья, блестела прямо под небом, вьясь высоко в горах по этой долине. Черным вином поили друзей своих девицы ночью под двурогой луною, а затем танцевали, они и их сестры, совместно с рыжебородыми мужами, вокруг кострища, к которому летела на жаркое величественная горная птица и скакал горделивый баран. Мы вышли под звезды и возлежали под ними, а наутро Жнец нарушил молчание.

-Я предвидел твое появление. - Обратился он ко мне. - На табличке было сказано так: "повеса, поднимающийся из глубин преисподней".

-Понимаю. Ты решил прогуляться и посмотреть, кого удастся встретить поднимающимся в гору.

-Это так. Но сейчас уже неважно... Тебе нужно пойти к красной реке. - Он бросил пристальный взгляд на неразлучных дев, прислушивавшихся к разговору. Те посмотрели на него, а потом на меня.

-Хорошо, уже иду. - Сказал я и направился к воротам. Девушки вкрадчивой походкой пошли следом, затем нагнали и взяли под руки с обеих сторон.

Мы обошли подворье и приближались к реке, когда я спросил, склонив голову к обворожительным лицам, что они знают о красной ленте. Они попросили показать ее и принялись на ходу с живым интересом изучать, деликатно разминая пальцами и обмениваясь многозначительными взглядами.

Остановившись на краю, они подобрали узкие юбки и опустились смуглыми коленями на песок, а затем случилось нечто удивительное. Девушки стали полоскать красную ленту в воде, которая при других обстоятельствах окрасила бы материю либо сама наполнилась теми нежными облачками оттенков, опадающих, как листва с осеннего дерева, с покрашенной вещи. Они погружали руки в багряный, темный поток, и вытаскивали ленту, которую держали с двух сторон, а потом снова погружали, и делали это с силою - с великим напряжением, вибрирующим как самые спелые струны пространства, тянули Гдеска и Нирха мою красную ленту из реки.

И увидел я деву, облаченную, как мне привиделось, в солнце с луною - такими светлыми были локоны и тысячи кос. Она медленно ступала по глади реки, ступала как бы с неба и из-под земли, но в действительности ниоткуда - восходя из самых гор и оставаясь недвижимой, каким недвижимым может быть только корабль, рассекающий острой грудью непокорную волну. С покорством плескались воды красные у стоп златоглавой красавицы, в то время как две девушки в глубинах скрывали рук своих действие. От зрелища этого сердце мое обмирало, ведь я вообще-то склонен к очарованию, и глаза наполнялись густым, обволакивающим свечением, тогда как перстень на руке моей багровел, золотясь изнутри и с мудростью наблюдая за всем происходящим.

Все пространство наполнялось звенящим пением, а в особенности красная река, которая гудела, из безудержного стона слагая следующие слова: "Эшу-Эшу Кара-Эшу", обращенные к мандорле безграничного блаженного света, в коей ступала первая среди дев, дева-прототип, создавшая или нет, впервые открывшая этот мир и тем самым положившая начало роду настоящих людей, созданных по ее образу и подобию. Дочерям-же своим являлась в образе огненно-рыжего мужа, которым в таких случаях и была, о чем как-нибудь в другой раз.

Пока девицы полоскали красную ленту, ткань реки вздымалась, как бы притягиваясь великим небесным телом, и красные струны виделись изумленному, очарованному моему оку под гладью вещей, под налитыми нитями всеобщего мерцания хоронились они. Были они существующими, по-настоящему существующими до того еще, как было обретено бытие.

В конечном счете, того, как и когда размножилась лента, я, признаться, и не уловил.

 

Ищущие Медведя

1. Бреахриса

Подняв глаза, я в синем небе с проседью облаков увидел стрижей, которые быстро носились, не издавая при этом ни одного звука. Потом я перевел взгляд на Гдеску и Нирху, глядевших в дол, а лежавшее внизу междугорье отсюда представлялось во всей красоте и свежести утра. Дни разворачивались знойные - но жаркие тем по-своему легким пламенением разлитой солнечной ясности, которое не вынуждает нас от утомления искать отдыха в тени, а напротив, располагающе взывает к тайным порывам души, давая пригубить от бокала солнечного вина.

Обе светловолосые подруги находились в тесном сплочении помыслов и одинаково дышали, как это бывает свойственно близнецам. Казалось, они между собою были еще роднее, чем остальные девушки, чем даже Мертвяна с Оливией. Только по блеску глаз, пока губы оставались сомкнутыми, можно было сделать догадку о том, какие редкостные и невоспроизводимые даже родственной душою жемчужины сверкали на стенках сердечного сосуда каждой.

Они стояли ровно на краю, на раскачивающемся камне, который, казалось, подался бы в ту или другую сторону под тяжестью крыла бабочки. Но девушки могли не опасаться за свою жизнь, равно как и благополучие. Дело в том, что истинных людей преследовала во всем удача, подобно року, не отставая ни на полшага и ни на мгновенье не впадая в забывчивость.

Погостив у Жнеца, я узнал новых друзей, настоящих спутников истинной жизни, таких, к которым хотелось бы не только возвращаться взглядом и мыслью, делая это для того, чтобы сохранить себя в памяти почвы и крови, но и обращаться с разъяснением, стараясь с искренностью наладить целостное взаимопонимание. Такими спутниками были все настоящие люди. В их пленительном обществе нельзя было закрыть глаза или махнуть рукою на движение души, сочтя его развитие будто бы достойным быть отложенным на другой раз. Нет-нет, тут завсегда требуется великолепное чутье честности сердец, желающих биться в унисон.

В горах я встретил девушку-берсерка, это значит, ту, которая искала ответа на свой вызов в единоборстве с медведем или более крупной дичью. Она была очень похожей на Звеанну, и если не считать цвета глаз, то отличалась своими распущенными волосами, золотистых ручейков которых еще ни разу не касались ловкие пальцы подруг... и сестер, умеющих переплести косу в согласии со степенью посвящения.

В тот день я занимался исследованием горного источника, дававшего начало ручью, который журчал среди ослепительных ледников, а затем поворачивал, сказочно петляя и устремляясь в долину, где превращался в ленточку, то темную, то сияющую под солнцем. Там внизу лес деликатно расступался от берегов молодой реки.

Околдованный тишиною и ясностью, я медленно рассматривал самоцветы на дне крошечного бассейна, в который изливалась влага этих горных... слез... вкусной горной слюны, прежде чем отсюда устремиться вниз в искрометном падении, и тогда неслышно сбоку от меня возникла гончая, предвещавшая появление Бреахрисы.

Девушка вышла из преломления света и теней, как умели выходить только берсерки, путешествующие скрытно. Я знал о том, что, если защиту им не предоставляет лес, берсерки, использующие великолепные приемы, при помощи которых проникают в складки и карманы воздуха, под покровом безупречной ветряной прозрачности преследуют свою следующую цель.

Гиена положила морду в воду, уставившись на драгоценные камни, переливавшиеся на дне. Из ее ноздрей вылетали тонкие туманные пряди, завивавшиеся в спирали и бесследно исчезавшие у поверхности воды. Она была приучена дышать столь равномерно, что воздух, беззвучно ею выталкиваемый, не образовавал ни единого пузырька.

За красной лентой, широким кушаком опоясывавшей талию девушки, был костяной нож ювелирной отделки. С цепочки-же, лежавшей поверх кушака, сбоку свисала яшмовая медвежья лапа с нефритовыми когтями и золотой инкрустацией вдоль линий, отмечавших находящиеся под кожей этой лапы кости.

Она бесшумно опустилась рядом со мной на покрытые теплым лишайником камни, а затем убрала назад волосы с плеча. При этом ее набедренная сеть приглушенно звякнула и одна свободно свисавшая цепочка с бляшкой ударилась в землю. Удар пришелся в маленький острый камушек, который отскочил, пролетел над краем и с легким всплеском скрылся под водой.

Бреахриса с трогательной застенчивостью обнажила грудь, распустив тесьму на рубахе, которая соскользнула по плечам. Грудь ее была остра и налита той нескромной силою, свойственной доверчивым молодым ланям, что влажными губами подбирают с ладони сладкий хлеб.

-Нравится? - Осторожно спросила она.

-Очень красивая. Я горжусь тобой. - Серьезно сказал я, заключая девушку в надежные объятия. Пылавшие соски, как несмышленые слепые щенята, требовательно мордочками своими пробующие живую плоть, прижались ко мне, в то время как глаза наши спокойно изучали донные тенистые прохлады, в которых разнообразием темных звездных оттенков волновались оживленные водоросли, находившие о чем друг с другом потолковать на незнакомом гипнотическом языке. Сомкнулись тогда и наши губы, воспоевая сладкий и солоноватый сок пробующими, любопытными языками.

И тогда мы с Бреахрисой оказались в воде, где под взглядом небесного спокойствия гончей связывали воедино обе жизни, продлеваясь безмолвным существом своим, видящим цену всему и все понимающим, до великих далей, в которые только заглядывала ладными изгибами и ветвлениями своими речка, воспринявшая эту нашу идею. Мы побывали на облаках вместе с влагою, проникли под поры земли и таинственной капелью прозвучали в карстовых куполах, а затем прогрелись зноем степным, разложились на заболоченных территориях и подступили тысячей рукавов к великому океану.

В какой-то миг сквозь сапфиры пылкой горной охотницы просияли цирконовые глаза, глядевшие будто бы в затуманенное озеро, сверкнули с озорной нежностью, вычитывая для себя крупицы новых, полезных знаний из хрусталя созвездий, и взгляд их - это был взгляд Мертвяны - ввился красной, блестящей, как лакированный ноготок, нитью в наше совокупное речное путешествие. В утроенном этом соединении содержалось знание о том, что подруга моя Мертвяна готовится стать шестнадцатикосой и с новой прическою встретит меня, благоухающая и полная света, когда сойдусь я с нею вновь на путях нашей великой Родины. С этим волнующим знанием, пылающим в сердце моем, я еще истовее отвечал каждому ненасытному поцелую Бреахрисы, покуда, наполнившись силою, не вышли мы из горного ручья и не отряхнулись.

Теперь по долине внизу, ровнехонько напротив камня, служившего импровизированными качелями для двух сестер, двигалось несколько рыжебородых фигур. Я поймал на себе взгляд Гдески, в то время как Нирха внимательно следила за происходящим в долине, и подошел к краю, полагая, что меня приглашают взглянуть поближе.

Не очень-то подвижная группа, на первый взгляд, напоминала какое-то праздничное шествие, но я понимал, что это не может быть обрядовой процессией в прямом смысле, то есть делом, которое ориентировало бы участников по-отношению к одному сакральному предмету, могущему присутствовать либо физически, либо как идея. Каждый из настоящих людей был чересчур важен и ценен тем-же образом, как важен и ценен первый и первородный отпрыск рода, экзистенциальной полнотой своей воплотивший не только весь замысел Предка, но и его самого в лице. Посему обрядовым был каждый жест их, а всякое слово обладало глубиннейшим ритуальным значением, не повторяемым для вызволения из тенет обыденности, но изначально постулирующим само пространство и время.

-Вот оно... - В один голос сказали Гдеска и Нирха. И внизу в то-же мгновение произошла перемена.

Я увидел бегущую фигурку, выглядевшую как недочеловек, образ которого мне хорошо запомнился во время путешествия к обители Эшу. Информация о недолюдях, содержавшаяся в глиняных табличках, была крайне уклончивой и фрагментарной, но не потому, что ее, в принципе, не хватало, а в силу наличия другого, куда более важного, возвышенного и жизненно-необходимого знания, занимающего видное место в круге интересов всего народа и каждого человека.

Однажды моему взору открылись растущие в грязи по-настоящему спелые плоды, они возлежали на темной желеобразной земле, как обезображенные чахлые тыквы, в окружении венчика преотвратительнейшей ботвы. Здесь были яблоки и виноград, помидоры, черешня, ананасы и алыча, деликатно оттеняемые веточками спаржи и листьями салата, на которых, как пшеничная мука, изысканно бледнели пятна плесени.

Поистине, с большим удовольствием я сорвал бы крапивный цветок и прикоснулся бы губами к жгучим его листьям, впился в сочный стебель, чем возжелал бы плодов земли! Присутствовало в них и неотступно преследовало мое воображение нечто отталкивающее, хотя, на первый взгляд, не было оснований приписывать им какую-нибудь внутреннюю порчу. Ведь все плоды родной земли неизменно стремились к согласию, к гармонии, произрастая, по-сути дела, тем-же образом, как в пещерах усадебного хозяйства растет та вещь, которая существует.

Я был прав в своих догадках, в своем сомнении: ибо плоды гнили декорировали ловушку, подобно тому, как это делают лепестки раффлезии. У истинных людей были основания считать, что зрелищные ягоды и приторно сладкая листва, окажись они прямо у дороги в пыли или в тени лесистых расселин, непременно привлекут к себе внимание твари, явившейся с той стороны границы и рыскающей по просторам Родины в поисках лежащих прямо под ногами сокровищ!

По-всей видимости, это и была одна из тех тварей, которые с преступными намерениями проникали через границы и углублялись вглубь территории, чтобы кончить свою жизнь в цепях на одном из нижних уровней подземелья, имеющего скорее академическую, нежели практическую значимость.

Почти сразу после появления тварь была окружена рыжебородыми и сейчас затравленно озиралась, привставая на задние лапы и совершая неуверенные прыжки. Мне было очевидно, что рыжебородые могли разделаться с пришельцем на месте, но они медлили с этим так, как будто чего-то ждали. Среди деревьев мелькнула тень и оттуда появилась Бреахриса, которая вместе со своей послушной гончей приблизилась к пленнику и по кругу его обошла. В ее жестах, которые с этой высоты я различал достаточно хорошо, читалось двойственное чувство. Девушка хотела быть той, которая очистит землю от недочеловека и отведет его в темницу, но осуществлению этого помысла препятствовала ее скромность, чувство такта, ритм которого совпадал с пульсом чувства иерархии.

В конце долины показался всадник - он самым быстрым аллюром несся по мелкому ручью, взметая облака брызг, а когда оказался близко к группе, перешел на грациозную иноходь. Жнеца можно было легко узнать не только по мастерской езде, но и благодаря сверканию металла на его одежде.

Спешившись, Жнец обмолвился парой слов с головорезами, а затем что-то коротко бросил Бреахрисе, сверкнув ослепительной улыбкою. Девушка улыбнулась в ответ, потом серьезно кивнула и сделала несколько шагов в сторону, свистом отозвав гончую, начавшую было жевать рукав недочеловека. После этого Жнец подошел к пленнику на расстояние удара хлыстом и в руках у него заблестел продолговатый металлический предмет, в котором я после секундного замешательства признал крюк, но оказался не совсем прав. Цилиндр раскрылся зонтиком, образовав своеобразную бахрому из сияющих жгутов, каждый из которых после этого раскрылся еще несколько раз, образуя тонкую и очень длинную членистую лапку. Жнец энергично тряхнул рукою, в которой держал рукоять этого приспособления, и в тот-же миг все членистые лапки выстроились вдоль невидимых с высоты, откуда мы с Гдеской и Нирхой наблюдали за происходящим, силовых линий и больно - это было заметно по его лицу и тому, как метнулись руки, обожгли недочеловека! Через секунду тот был связан по рукам и ногам, а Жнец, убедившись в том, что пленник уже не может вывернуться и сбежать, с легкостью подхватил этот импровизированный кокон и дал головорезам какие-то указания, после чего застыл в выжидательной позе. Рыжебородые образовали круг и склонили лица к глиняным табличкам, во время работы которых каждого из них окружил мерцающий ореол, а затем склонились к земле, чтобы нанести в определенном порядке иероглифы, которых я не смог разглядеть в деталях. В том месте, где стоял Жнец, песок стал быстро темнеть, покуда не сделался совсем черен, словно провал в земле, ведущий в какую-то отвесную шахту. Со своей едва трепыхающейся в блестящем коконе ношей Жнец ловко спрыгнул на лестницу и скрылся в темноте, а проход за ним в ту-же секунду начал светлеть, теряя круглые очертания и прозрачность, пока не сделался неотличим от любого другого места на берегу ручья.

Обменявшись взглядом сначала с Гдеской, а затем с Нирхой, я понял, что вернется Жнец из подземелья каким-то другим путем, и отошел от сыпучего края, чтобы присесть на слегка прогретый солнцем удобный валун, рядом с которым оставил кантеле. Я пробовал множество музыкальных инструментов, начиная с мандолины и арфы, заканчивая клавикордом и гуслями, но остановился в конце концов все-таки на кантеле со струнами из конского волоса. Этот замечательный инструмент позволял мне вспоминать мелодии, которые существовали при мне, в моем сердце очень давно, но никогда прежде я не слышал их столь отчетливо.

Истинные люди были народом весьма музыкальным, но не знали нотной записи, если, конечно, под нотами стараться понимать неблагозвучные синтетические нотации, полностью противоположные звучащим иерголифам, известным нам из глиняных табличек. Сам я некогда помнил ноты и они в большей степени мешали мне, они принесли много неоценимого вреда, потому что, создавая мелодии, я не слышал их, а лишь механически расставлял ноты, которые, конечно, засчет моего дарования преобразовывались в песню или танец, но теряли при этом гораздо больше. Обучившись чтению таблиц, я многое узнал о музыкальности, а из гортани моей сами собой произошли звуки тихой, но могучей песни, звучавшей как стройная система имен и названий звезд, и для лучшего усвоения этой песни, ее растворения в гармонии природы родного края и еще лучшего обращения ее созвучий к сердцам милых дам, равно как и почтенных рыжебородых головорезов, нужен был достаточно крепкий, но вместе с тем чуткий музыкальный инструмент, каким и оказалось это кантеле.

Я никого не допускал до создания инструмента и уединился в пещере приусадебного хозяйства, где провел за работой несколько минут, самолично украсив лицевую сторону тщательно подобранным орнаментом. С великим терпением повелевал я мерцающим нитям, которые порою оставались столь-же непослушными, как в тот первый раз, когда Оливия доверила мне управление одной из них. Мне приходилось несколько раз начинать работу сначала, пока детали кантеле не прильнули друг к дружке и единомоментно не обрели единство в ладном образе, который тотчас возник передо мной. Я перекинул через плечо ремень и с инструментом на спине вышел из пещеры на свет, где, устроившись на ступенях, сыграл весьма длинную композицию, посвященную тому, что находилось рядом, затем чуть поодаль, по кругу, расширявшемуся достаточно медленно для того, чтобы не пропустить ни одного травянистого стебля, бабочки с мертвой головой на крыльях и ветряной ажурной цитадели, в которой, упав среди бархатных подушек и разметавшись, дремала с мечтательной улыбкой на устах Бреахриса.

Призвание берсерка созвучно тому, что делает музыкант. Тот и другой видят предмет своего поиска сквозь пальцы, примечают лежащие на поверхности и подводные камни, чтобы обойти их или, напротив, в несколько прыжков молниеносно перенестись, касаясь блестящих макушек, ножек и ручек легчайшим, как подушечка лапы гепарда, носком сапога.

2. Медведь

Земля уродила пшеницу, которая озолотилась под солнцем, овеялась ветрами всех четырех направлений и обрела тот соломенный цвет, что наполнил собою весь мир. Именно такого оттенка были волосы девушек, в ночи вбиравшие свет луны, звезд и всех огней, также как белая дорога в густой зелени к полудню начинает с удвоенной эффективностью отражать небо. Поэтому, когда в вечернем танце рыжие бороды довольно статично колебались толстыми пламенными язычками, волосы дев лились, наполняя спирали и окружности длинными широкими протуберанцами добела разгоряченной плазмы.

По совету Жнеца я закрепил на внешнем ободе кантеле несколько бубенцов, которые начинали петь, входя в соприкосновение с одной из девяти несущих струн пространства, что в дальнейшем избавило меня от неожиданных сюрпризов, так например, я не мог бы невольно создать музыку под влиянием, единственная ценность которого состояла в том, что его нужно, может быть и не сейчас, а когда-нибудь... в перспективе, но непременно уловить.

Бубенцы эти позвякивали, когда ленточки соломенного цвета с тихим шипением проплывали по космосу - то поодаль, то совсем близко, почти ощутимо касаясь поверхности струнного инструмента.

А на следующий день я запланировал переход по мосту через красную реку. Выпив на дорожку пинту ледяной воды, пахнувшей особой свежестью, потому что Гдеска и Нирха помыли в ней волосы, я перекинул ремень с кантеле через плечо и выехал за ворота, повернув к тому месту, где несколько дней тому назад впервые коснулась воды столь тщательно изготовленная моими собственными руками лента.

На той стороне моста у воды склоненно росло несколько ив, хорошо прижившихся и служивших украшением горному пейзажу. Далее следовал редкий ельник, который, впрочем, выглядел скорее как высокогорная луговая степь, на которой встречались отдельные елочки и сосны. Дорога поворачивала несколько раз, обходя невысокие холмы, смотревшиеся весьма живописно на фоне высившихся в отдалении и неподвижных в голубоватой дымке пиков. За одним из поворотов я увидел буйную поросль бузины, окружавшей развалины каменного хлева, от которого в сторону уходила и загибалась, намечая очертания подворья, почти полностью ушедшая в землю изгородь из булыжников. Немало подивившись на это, ведь мне еще не приходилось в землях настоящих людей встречать развалин, я выпил воды из фляги и продолжил путешествие.

По мере продвижения вперед, до моего слуха то чаще, то реже начинал доноситься звон колокольчика пасущихся коров, отчего на душе сам собою мог бы воцариться мир, если бы только не поселился в ней уже очень давно. Я увидел добротно выстроенную хижину, из которой с блестящим котелком в руках вышел рыжебородый пастух. Он поставил котелок в траву и зачерпнул оттуда изящной серебрянной ложкой, а затем неспешно вылил воду из той на цветы, которые были посажены тут-же в клумбе. Таким образом, с великой обстоятельностью и не пытаясь зачерпнуть больше, чем могла вместить ложка, он продолжил поить своих трогательных растениевидных питомцев тем полезным нектаром, который сварил по известной местным пастухам рецептуре. Из окошка хижины за ним и его квалифицированной работой наблюдала золотоволосая смуглая красавица-пастушка, глаза которой излучали любовь. У девушки, облаченной в светлый сарафан, было четыре косы.

Прежде чем продолжать путь, я пришел к здравому решению остановиться на этом гостеприимном дворе, но все-таки прислушался к голосу тех неприметных указательных знаков, всегда обращенных оборотной своей стороной к путешественнику, и этот голос подсказывал двигаться дальше до наступления темноты. Именно так я поступил, чтобы вскоре, за третьим или четвертым поворотом распрощавшись с пастбищами, выехать на каменистое плато, где не росло ничего, кроме сосен и можжевельника. Тут мне привиделось, будто из поля моего зрения убегает нечто, находящееся примерно в центре и с очевидностью стремящееся не покидать границ слепого пятна.

Присмотревшись к этому предмету и оценив его на основании скорее намеков, нежели первичных признаков, я достроил образ и был несказанно удивлен, потому что прямо по курсу моей лошади находился огромный, хотя нет, поистине исполинский медведь! Этот благородный зверь спокойно стоял на задних лапах, не спуская с меня взгляда своих пронзительно черных глаз, а глядел он, в силу своей стати, свысока.

В то-же самое мгновение с двух сторон от меня послышался тонкий и весьма проникновенный свист, после чего на дороге появились две крупные гиены. Вид обоих этих животных был знаком мне и я, притормозив коня, стал глазами искать девушек-берсерков, подозревая, что они находятся в выгодном сокрытии дуновений ветра, шевелившего детали редкой растительности.

И хотя я изучал ветер со всей присущей мне внимательностью, появление ловких охотниц стало едва ли не полной неожиданностью, наверное потому, что невозможно уследить за обоими направлениями сразу, а вышли девушки с двух противоположных сторон от медведя. Свистом более высокой тональности отозвав гончих, Звеанна и Бреахриса заняли позиции перед лицом могучего противника, который тоже со своей стороны рвался вступить в единоборство.

Медведь поднял лапы таким образом, чтобы чудовищные когти как бы указывали на девушек, в то время как те приняли специфические боевые позы с опущенной на талию левой рукой. Правые их руки синхронно поднялись в воздух, пальцы распрямились, являя своеобразный веер, который острыми ногтями был обращен к противнику. Затем обе девушки стали, медленно и немного тяжеловесно пританцовывая, обходить медведя по часовой стрелке.

Наблюдая за этим удивительным вступлением к поединку, я спешился и сел на землю, положив перед собой музыкальный инструмент, струн которого с живым интересом коснулся пальцами, чтобы соединить поющие аккорды с деталями сложной музыкальной паутины, по ниточкам которой грациозно перемещались действующие лица этого героического танца.

В один почти неуловимый момент медведь перешел в наступление. Фигурки девушек, как мне показалось, находились вплотную к нему, и все трое слились в длительном перетягивании струн, то взвывавших в пользу одной стороны, то намекавших на серьезные преимущества другой. Под тяжестью исполина девичьи тела прогибались до самой земли, а в тревожной мелодии уже читалось драматическое отчаяние, предвещавшее поражение перед этим превосходным и опытным противником. Однако среди созвездий, россыпями мерцавших в паутине струн, некоторые обладали особым магнетизмом, поддавшись которому, мои пальцы с неведомым вожделением ударили по струнам, разбивая их вместе с тканью мелодии, имевшей собственную память и потому эластично сраставшейся в почти прежнюю целостность. В этот миг две девушки продемонстрировали удивительной быстроты и слаженности прием, повергший разъяренного медведя в замешательство, которое в данной ситуации имело самые трагические последствия. Молния, проблесни она среди облаков, не успела бы еще коснуться земли, когда решился исход поединка и противник склонил голову в знак смирения. Девушки сделали полный оборот вокруг него, после чего позволили с достоинством пуститься в бегство, а сами, сверкая довольными глазами, подошли ко мне. Отложив кантеле, я вскочил на ноги и приветствовал их двумя жаркими воздушными поцелуями, более красноречивыми, чем любые слова, которые могли бы выразить ту гордость, которую питал народ по-отношению к своим любимым девам-берсеркам, одержавшим великолепную победу.

Звеанна и Бреахриса обменялись многозначительными взглядами и объяснили, что медведь, хотя и не принадлежит к роду настоящих людей, является истинным. Именно истинность противника служит мерой его ценности для человека и позволяет искать в его обществе ответа на серьезный вызов.

Сделав паузу и отдышавшись, девушки поведали мне о том, что горное плато, которое только что стало ареной борьбы двух народов, в прежние времена принадлежало медведям. Те населяли его подобно тому, как сегодня мы населяем наш мир.

-Я видел по-пути сюда заброшенное подворье. - Сказал я. - Наверное, руины остались от тех прежних хозяев.

-Может быть. - Выразительно кивнула Звеанна. Бреахриса дотронулась пальцами до яшмового амулета на своем поясе и посмотрела на меня.

-Мы никогда не прогоняли их отсюда. - Подчеркивая каждое слово, сказала она. - А они не уходили. Наши земли идут немного внахлест, понимаешь-ли...

С этими словами она подняла ладони на уровень груди и покачала выпрямленными пальцами, живо изображая нахлест двух плоскостей. После этого девушка бросила воспросительный взгляд на Звеанну и добавила:

-Мы не до конца понимаем, как это произошло.

Встретившись с ней глазами, Звеанна быстро вскинула брови, пожала плечами и молча кивнула. Удивительная тайна двойного плато на этих западных горах прелестным румянцем оттеняла смуглые щеки Родины, и, преисполнившись почтения, я проводил девушек до ветряной прохлады, после чего повернул коня с решимостью вернуться на двор пастухов до того, как полностью стемнеет.

3. Пастухи

Я не стал расспрашивать о сути необычного смещения миров, потому что, если его происхождение было не до конца понятно другим, то ответ следовало искать не то чтобы в мечтании, безмолвии или личном подвиге познавания, а, по-крайней мере, не здесь и не сейчас. Я быстро достиг хижины пастуха и осмотрелся во дворе, который был раза в три меньше известных подворий, в чем главную роль играло отсутствие многих хозяйственных сооружений и пристроек, таких как беседки, уютные хранилища глиняных таблиц, рассчитанные на двоих-троих читателей, а также водяные бани, в одной из которых я с Мертвяной и Оливией провел много плодотворных послеполуденных часов.

По концентрическим спиралям, образуя несложный лабиринт, вокруг хижины располагались приземистые каменные клумбы мелких цветов, лепестки которых имели неброский, благородный оттенок, что придавал системе клумб вид орнамента, пронзенного хроматическими лучами от окраса спокойной ночной майской зелени до вечернего пурпура.

В углу у изгороди стояли живописной группой большие глиняные горшки и одна высокая амфора с золоченым рисунком на горлышке. Рисунок этот изображал похожие на тюльпаны крупные цветы, вдоль переплетенных стеблей которых были тщательно выписаны волны и спирали соломенных волос, между которыми разными оттенками вспыхивали расширенные глаза и алели приоткрытые губы. Чуть поодаль от горшков стояли у коновязи две светло-гнедые лошади в розовых мушках - жеребец и кобыла, с длинными до земли хвостами.

Пастушка, выглядевшая еще стройнее в ее темно-коричневом сарафане, в оттенении которого загорелая кожа мерцала неожиданно светло, вышла и остановилась в дверях, поглядывая то на меня, то на цветы. Я взял из ее рук большую кружку парного молока и с огромным удовольствием сделал несколько глотков. Девушка придерживала кружку и слегка потянула ее на себя, оказавшись вплотную ко мне. Стреляя глазами, она поднесла губы к краю и принялась пить вместе со мной. Я увидел ее длинный влажный язык, погружавшийся в молоко, а лоб ее, которого невольно касался я своим, был прохладен.

Напившись, я опустился на завалинку и достал трубку, а девушка принесла горящий уголек. Вместе с нею теперь из дверей появился и хозяин - высокий рыжеволосый пастух. Он был мускулист и подчеркнуто поджар, как тот, кто не привык питаться ничем, кроме козьего сыра и молока, которыми, казалось, пропахли и его усы с бородой.

Он достал свою трубку и вместе со мной прикурил от уголька, после чего мы стали в молчании смотреть на цветы в клумбах.

-Я обратил внимание на порядок, в котором расположены растения. - Нарушил я безмолвие через несколько минут. - Если забраться на крышу и взглянуть оттуда, это будет похоже на иероглиф, один из тех, которые мне встречались...

-Я посадил цветы в честь вот этой светловолосой пастушки. - Ответил пастух, с нежностью покосившись на свою подругу, а потом серьезно взглянул на меня. - Мне нужно изучить пути развития ее имени, что оно в перспективе своей хочет выразить, какие вещи привлечь. Форма клумб представляет собой естественный "локатор" для идеальных и экзистенциальных интенций, витающих, если можно так выразиться, в воздухе.

-Значит, твою подругу зовут Вербой. - Внимательно поглядев на цветы, предположил я.

-Гвербой. - Уточнил пастух. - Что касается иероглифа, прочитанного тобой, он в данном случае не передает всей полноты ее имени, потому что не может позволить себе сделать это в ее присутствии.

-Ясно. - Я кивнул и посмотрел на Гвербу. Та задумчиво ловила каждое слово пастуха.

-Ты поливаешь их каждый день? - Решил я задать давно мучивший меня вопрос. Пастух согласно промычал и полез в карман за табакеркой. Взял понюшку ароматного табака и, обстоятельно вдхонув сначала одной ноздрей, затем другой, сказал:

-Мы готовим целебные снадобья, лекарства для цветов, которые даем им каждый день после того, как тени оказываются прямо под ногами.

-Они больны? - Встревожился я.

-Не совсем. - Пастух улыбнулся такой постановке вопроса. - На самом деле каждая тварь, наделенная жизнью, а тем более такая тварь, которую мы приручили, нуждается в чем-то. Это может быть ласковое слово, немного каменной пыли... Есть существа, которые не могут жить без нее... Да и сами мы пользуемся различными добавками - я кладу их в табак. Для хорошего, я хочу сказать, особенно хорошего цвета лица опытная модница может использовать втирания на растительной основе. Точно таким образом поступаю я с цветами, давая им то, что наверняка придется по-душе.

-И это...

-И это настой, собираемый из следующих ингридиентов: из капель масла, проступающего на фарфоровой ванне, в которой мылась Гверба; из влаги, даваемой перегонной машиной, если в ту слить росу с зеркальца, на которое она подышала; из слюны; и из благовонного нектара смешения любовных соков, проистекающего из ее влагалища. После этого возьми молоко... от нескольких породистых самок и добудь из него прозрачную сыворотку. Материал должен быть полностью прозрачен, надеюсь это понятно. Таковы основные компоненты целебного препарата, состав которого, однако, должен быть со всей тщательностью взвешан и подогнан...

С последними словами пастух обменялся взглядом со своей подругой, а потом предостерегающе посмотрел на меня.

-Нужно все рассчитать. - Поспешил я согласиться и воздел руки перед собой в жесте уважения к точным числам.

-Вот именно. Этот рассчет отнимает много времени, но оно того стоит.

На следующее утро над лесостепью нагорий кричали соколы, которым свойственно в полете описывать незамыкающиеся круги, спирали и смутные восьмерки. Я проснулся и подумал о том, как удачно устроена жизнь, сколько перспектив присуще ее органическому многообразию, пристроенному к великому, истинному знаменателю, и какова огромная польза в проявлении мира по лекалам вечного созидания, существующего в добытийных, темных протяженностях пустоты. Всякая форма жизни, основанной на правде, наделена выносливостью, физической и нравственной силой, способностью сопереживать, не сгорая при этом и не умаляясь, как умалялся бы язычок пламени свечи. Не оттого-ли благом полна наша жизнь, что от начала своего она построена на честности - нас никогда не ставили перед невозможной ситуацией, перед обманчивым выбором, перед безвыигрышными вариантами, которые к тому-же лежали бы вне нашей компетенции! Нас не пеленали, как червей, захваченных маткою ненастоящих человеческих самок, беспомощных, нечистых, слабых, лишенных способности к сопротивлению, подвергнутых всем возможным видам надругания. Мы появились в результате честного акта созидания, договоренности, а не недосказанности, и в нас нет недостатка, нет изъяна, нет слабости, которую тем или иным образом в конце концов можно было бы вменить нам-же в вину. Наша стойкость бесконечна и блаженство столь-же вечно, как свет в очах Предка. Поэтому я могу пить сладкое вино день напролет и никогда не уставать; от любой нагрузки тело мое станет только сильнее и лучше отдохнет; если я посмотрю на солнце в течение часа или двух, то не обожгу кожи своей, а лишь обрету еще более красивый, чем обычно, загар, тогда как глаза мои славно воспылают, впитывая прозорливость и ясность того небесного светила.

В окне я видел богиню любви, которая опустилась на ажурную скамейку океанического нефрита, осматривая свой каблучок. Это была Гверба, склонностями позы своей излучавшая силу смуглого мраморного изваяния, прихорошенного румянами, пудрой, помадой и ароматическим маслом, волнительным, как пот, сочащийся из пор совершенной и абсолютной кожи. Она сидела в окне, сосредоточенно, но немного отрешенно следя глазами за собственными пальцами, поправлявшими перевязь струн, посредством которых день прикреплялся к утру.

В час до полудня произошло следующее: я собирался немного пройтись пешком с тем, чтобы отыскать место с хорошим обзором, которое вполне позволило бы устроиться на нем с кантеле и затем помузицировать до обеда. Звучание коровьего колокольчика меняло свой тон и казалось, что сама местность преображалась, чтобы соответствовать этой удивительной природной песне. Когда я обогнул приземистый кряж, то увидел лежавших в тени у перелеска рыжих коров, на шее одной из которых был сомкнут металлический обруч с колокольчиком.

Вообразив себе, с каким удовольствием животное оближет мои щеки, покрытые соленым потом, и имея в виду несказанную шершавость коровьего языка, которую следует стремиться ощутить на себе, но не избегать этой встречи, я двинулся к дремлющим этим величавым буренкам, как вдруг, когда оставалось мне пройти всего-лишь несколько шагов, в отдалении показался массивный бык, своим взбудораженным видом заставивший меня насторожиться. Слегка выкатив глаза и наклонив голову, увенчанную парой царственных рогов, бык понесся ко мне, причем земля под его копытами ощутимо затряслась.

Что мне оставалось делать? Я принялся понемногу отступать, но, не забывая многочисленных уроков, преподанные жизнью, не опускал глаз. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и, хотя в глубине души я верил в то, что бык замрет на месте и превратится в само смирение в метре от меня, необыкновенное чувство опасности словно бы толкало меня с той стороны, откуда скакал бык и куда я смотрел во все глаза.

Медленно пятясь, я зацепился каблуком за корень, подпрыгнул в стремлении сохранить равновесие и неосторожно уронил на землю кантеле. Раздавшийся жалобный и тревожный звон струн на мгновение отвлек агрессора - бык встал на месте, яростно дыша и стуча копытом, после чего с удвоенной прытью ринулся вперед. Я невольно пожалел о том, что это не медведь, ведь в таком случае сейчас на сцене уже появились бы берсерки, которым оставалось бы просто одержать победу.

Как во сне, видел я быка в его медленном, неторопливом полете, и уже чувствовал на себе брызги его обжигающей слюны. До моего уха уже будто бы доносился последний адский аккорд гибнущего под этой животной тяжестью кантеле, и с ужасом смотрел я на мирный луг, по которому через секунду разлетятся обрывки струн и острая щепа.

О нет, я не закрывал глаз, потому что смотреть в глаза быку обязывало меня достоинство - за мною стоял весь наш народ, за моими плечами, как за стеною, охранялась неприкосновенная стать фигуры Родины, но тем не менее - хотя я не закрывал глаз, от меня скрылся миг таинства - вспышка волнительного, я бы даже сказал триумфального явления пастуха и пастушки.

В последний момент чудовище полей взревело, но было усмирено: пастух и пастушка, зайдя с двух сторон, спокойно держали его за рога.

-Я ведь пастух и это моя работа, по-сути дела. - Сказал он, а Гверба посмеивалась, наклонив голову. На морде быка, ноздри которого выталкивали раскаленный воздух, читалось заинтригованное любопытство. Пастух склонился к его уху и коротко бросил:

-Беги. - И отпустил рог.

Отпустила рог и Гверба, а бык стрельнул глазами, впрочем, никому не адресуя этот свой странный взгляд, и стал осторожно разворачиваться, поднимая копыта таким образом, чтобы не задеть лежавшего прямо под ним кантеле. Завершив полный разворот, он неспешно побрел от нас вдаль, отгоняя хвостом невидимых мух да слепней. В этот момент от жарких лучей солнца дальняя часть плоскогорья налилась сверкающим маревом, а Гверба сказала:

-Это не кантеле, и не ты, чего он хотел, и не коровы. - Она искоса смотрела на меня.

В мареве возникла широкая сияющая лестница с довольно приземистыми ступенями. Достигнув конца плато, бык, в котором не чувствовалось никакой нерешительности, ступил на эту лестницу, попирая копытами волнующиеся, подобно перезвону далеких колоколов, воздушные пятна.

На верхушке пирамиды, куда вели ступени, сидела, положив одну ногу под себя, темноволосая женщина, увенчанная длинными, устремленными в зенит рогами. В основаниях рогов на туго стянутых волосах лежала изящная диадема. Животное молча подобралось к венценосной красавице, чтобы уронить морду к белым коленям. Она опустила ладонь и провела когтями по его холке, выписывая понятный им обоим знак.

Я повернул голову от пирамиды запада и справа увидел в воздухе сотканную из горных вершин, темных облаков и мерцающих струн цитадель, потом стал медленно поворачиваться к югу, но неуловимый образ на верхушке цитадели заставил быстро вернуться к ней взглядом. В этот миг по лугу пробежала тень и травы заколыхались, разбивая и вспучивая своими волнами гладь видения, которое рассыпалось на несчетное множество кристаллов, прежде чем исчезнуть.

К западу от этого нагорья лежала пропасть, но за нею воздымались другие горы, и острым глазом своим я увидел скалистое плато, усеянное какими-то выбеленными костями.

-Это кладбище животных. - Поделился со мной пастух. - Когда они умирают, то оставляют после себя кости. Но прежде чем умереть, они изъявляют желание...

-Они ищут смерти. - Подсказала Гверба. Пастух кивнул, с любовью пожав руку девушки.

-Спасибо, что подсказала. Да, они ищут смерти и свидетелем такого поиска ты невольно стал. Но тут есть особое условие. Тебе наверное известно, что в нашем мире нет смерти. Никто не может быть замешан в исключении из этого правила. Итак, мы появились, чтобы уберечь быка от худшего, потому что нельзя даже подумать о том, чтобы кто-то просто взял и погиб, тем паче если смерти нет. Нам следовало проследить за тем, чтобы желание его осуществилось, и мы показали ему путь туда, где сходятся все его пути.

-Ты хочешь сказать, что я чуть не погубил быка? - С сомнением переспросил я, дождавшись окончания возвышенной речи. Вместо пастуха ответила Гверба. Она дотронулась до моего рукава и покачала головой.

-Ты просто не знаешь. Никто не знает. Но, разумеется, ты бы его убил.

Возможно, они оба переоценивали молниеносность моей реакции, но у меня не было основания не доверять их словам. В конце концов, я всегда мог бы броситься под копыта, схватить кантеле и исполнить убийственную песнь, которая и сразила бы двухтонного исполина, нарушив тем самым порядок вещей.

4. Цитадель

Мысль об облачной цитадели севера, явившейся взору в минуты, когда бык совершал свое последнее путешествие, не оставляла меня в течение следующих дней и я настолько увлекся штудиями глиняных табличек, что на струнах кантеле начала скапливаться пыль. Это была та солнечная и напоенная ароматами цветов пыль горных пастбищ, которая в избушке повисает неподалеку от окна и в воздухе приходит в оживленнейшее веселое движенье, стоит пастушке, вставшей подбоченясь, взмахнуть золотыми косами.

В одну из таких минут я обратился к Гвербе с серьезным вопросом и попросил отвести в то место, откуда пастухи берут козье молоко, то есть в пещеру приусадебного хозяйства. Мне хотелось, чтобы она отправилась туда вместе со мной, потому что на моей памяти создание сияющих лестниц в темноте всегда требовало слаженного взаимодействия четырех рук и один я с этим не справился бы. Без настоящей женской интуиции кантеле могло дать сбой в подобном непростом деле.

-Хорошо, едем. - Согласилась она, кивком указывая на лошадей.

В пещере я обратился к Гвербе за помощью:

-Здесь должен быть зал... круглый, в центре которого достаточно места для создания лестницы.

-Понятно. - Гверба задумчиво покачалась, после чего повернула в один из совершенно одинаковых коридоров, но, не пройдя и половины, решила уточнить: - А в потолке должно быть место для прохода?

-Да, конечно!

-Мне следовало самой догадаться об этом, извини.

-Ничего страшного, не нужно извиняться Гверба. Ты-же хороша сама по-себе!

Девушка благодарно взяла меня за руку и мы двинулись дальше, пока наконец не достигли заветного круглого зала. Здесь мы рассредоточились таким образом, чтобы управлять строением лестницы с двух стратегически выгодных сторон. Благодаря подсказкам, периодически звучавшим из уст Гвербы, я смог синхронизировать кантеле и пещера наполнилась креативным светом, в котором постепенно начинали угадываться очертания ажурной лестницы.

Как я и предполагал, проход над залом вел прямиком к цитадели, которая оказалась еще огромнее, чем можно было уловить за секунды. С обеих сторон от высоких ворот застыли изваяния медведей в устрашающих позах. На самих воротах находилось рельефное изображение оскаленной пасти.

Пройдя через длинный коридор, начинавшийся за воротами, мы достигли просторного зала, потолок которого тонул в непроглядной темноте, а сделав еще несколько сотен шагов, оказались у подножия лестницы.

Над последними ступенями этой яшмовой лестницы нависал тяжелый престол - он был приземист, если так можно сказать о сидении, расположенном в середине неба и надо всем земным возвышающимся. На престоле этом сидела, с удобством облокотившись на подушки, но притом демонстрируя гордую осанистость, женщина, по черной коже которой струился бронзовый узор, напоминающий тонкие ручейки жидкого металла, затейливо переплетающиеся бесконечно подвижными спиралями. У дамы этой из одежды был пояс, казавшийся даже чернее ее кожи, на руках-же имелись браслеты с медвежьими когтями, в то время как в ушах сияли серьги, умело сделанные из четырех клыков зверя. Рога ее над блестящими темными волосами загибались назад.

"Медведица." - Сказал я себе и сделал предостерегающий жест, вняв которому, Гверба остановилась и оставалась позади меня, пока я совершил несколько шагов к лестнице. По-мере приближения меня начинало охватывать странное чувство - казалось, я волновался тем образом, как бывает взволнован иконописец, стремящийся и вместе с тем не спешащий снять покров и освежить воспоминание о картине, работу над которой закончил день или два тому назад. Я очень ясно отдавал себе отчет в этом чувстве, но такая ясность сама по-себе не умаляла тревоги. В голосе Медведицы прозвучало выражение благосклонного ответа и меня пронзило замешательство - я потерял много сил, пока по-кусочкам мозаика ее речи складывалась в понятные образы.

-Пришел час склонить голову. - Ее обращенная вниз, к подножию лестницы ладонь сложилась в иероглиф "приди сюда".

-Положить голову на мои колени. - Продолжала она и я видел ее черные колени вблизи, хотя верхняя ступень была еще далеко. И удивительным образом я почувствовал в себе согласие с тем, что звучало из уст Медведицы, а слезы умиления защекотали яблоки моих глаз.

-Нет, не ходи! - Услышал я полный искренней смелости голос и вспомнил о Гвербе. Девушка заставила меня очнуться от чар, непреодолимость которых душила, тянула плотными мускулистыми щупальцами.

-На самом деле твоя подружка - это ничто. - Прозвучал смех Медведицы. Гверба замолчала и окаменела, согнувшись в той позе, в которой застала ее безупречная боль. Я стиснул зубы, устремив взгляд к престолу, с бархатистых высот которого спокойно взирали на мир бездны обоих глаз.

-Мы пришли... - Неожиданно хриплым голосом выкрикнул я. - Вдвоем... Девушка тут ни при чем, это было мое любопытство. Прошу тебя, не причиняй ей боли...

-Разумеется, она ни при чем! - Глаза Медведицы абсолютно ничего не выражали. - Ты пришел сюда положить голову на мои колени. Так поднимись-же по лестнице и заверши свой путь.

Я сделал шаг на ступень, затем поставил ногу на следующую, внимательно слушая то, что звучанием своим то наполняло внутренние области цитадели, то разрушало все зримые ориентиры.

-Когда твой путь завершится, все это будет уже неважно, но сейчас скажи, каково это, быть вызванным к жизни и забыть, кто тебя вызвал? Я - та, которой ты поклонялся. Это я одержала тебя, и благодарить за избавление от смерти тоже стоит меня. Ты подпал под временное влияние иллюзии, вообразив себя частью мира людей, но теперь это заблуждение счастливо завершится. Ты обретешь покой и познаешь вечное небытие. Обретешь ад моего сознания, если посмотреть на это с другой стороны.

Я закрыл глаза и вцепился ногтями в ступень, раскачиваясь посреди лестницы между небом и землей.

-Я почти верю тебе и испытываю сильное желание сделать так. Но я преодолеваю это желание. - С этими словами я помотал головой, тщетно разгоняя тучи безумия, пожиравшего угасающий рассудок. Затем я сказал:

-Мой Предок - Эшу. Моя Родина никогда не лжет. И если на чьи-то колени опущу я голову свою, то пусть это будут колени Мертвяны.

Медведица расхохоталась на много октав, и вместе с нею, казалось, все пространство и время высмеивали мой бесперспективный бунт.

Боковым зрением я заметил полчища боевых медведей, которые собирались покарать меня или, как минимум, скорректировать поведение, и с великим превосходством обнажали клыки. Из их клыков образовался длинный частокол в несколько рядов.

Затем откуда-то послышалось постукивание цепочек и шорох множества шагов. Легким, заоблачным, отрешенным взглядом следил я за тронным залом, по которому двигались фигурки - там были гиены, не меньше дюжины, и они выстроились в полукруг, изливая из глаз гипнотический огонь, который должен был сковывать медведей.

В образованный гиенами безопасный круг вошли берсерки - среди них я признал многих знакомых, в том числе Звеанну и Бреахрису. Не представляю, о чем они думали, выступая против Медведицы, наверное о настоящем вызове. Звеанна быстро подошла к Гвербе и обняла пастушку за плечи, разделяя боль, которую девушки и без того ощущали все сообща, а затем подняла сверкавшие гневом глаза к престолу.

Потом в цитадель нагрянули рыжебородые головорезы. Некоторые бросились к лестнице... А я, надо сказать, совсем не чувствовал времени и поэтому не мог с уверенностью выделить моменты - когда они появились, бросились, подхватили меня под руки, - что было после, а что до.

-Этих я не призывала. - Прозвенел голос Медведицы и я почувствовал, что мои руки снова свободны. Головорезы отлетели к нижним ступеням, раскидав там остальных.

Боевые медведи тем временем прибывали, появляясь из коридоров, с неприметных балконов, вылезая из потаенных берлог, которые, возможно, прямо сейчас силой мысли порождала Медведица. Гиены жонглировали ими, как цветными камушками, но на стороне противника было ярко выраженное численное превосходство. Гончие вынуждены были отступать, пятясь к центру круга.

"Кантеле!" - Промелькнуло в моем сознании и я негнущимися, непослушными руками стал снимать инструмент с ремня, а затем почти бессильно уронил перед собой на ступени. В глазах мерцало и ногти жалобно схватились за струны, которые в ответ издали скрип. Сдувая капли пота, я стал искать взглядом звезды связующих узлов несущей девятки струн, и надо заметить, что-то такое мне удалось разглядеть, но, когда пальцы мои, ощутившие воодушевление, потянулись, готовясь нанести удар, раздался звон, от которого побелел и распался на субатомные частицы весь воздух. Субатомные частицы в течение нескольких секунд были поглощены чернотой. Струны замолчали и я вспомнил, что звук не распространяется в вакууме. Несколько озадаченный этим неожиданным демаршем законов природы, я все-равно продолжил тянуться к узлам, сосредоточившись на иероглифах, которые скользили вдоль звездных лучей. Медведица, некоторое время бездонными глазами наблюдавшая за тем, что я делаю, совершила плавное движение когтем, собравшим струны и притянувшим их к ней. Она взяла концы струн в кулак и вырвала кантеле из-под моих пальцев. Инструмент беззвучно улетел в пустоту за престолом.

Наблюдая за тронным залом из-под пелены пониженной ясности, как это делает пьяница, видящий в фигурах окружающего мира нечто "как должное" происходящее на сцене его собственной отрешенности, я заметил, что прибыло подкрепление. Среди девушек оказалась Мертвяна, которая нашла меня глазами и, подарив цирконовый взгляд, решительно направилась к лестнице. Я выгнул противоестественно... изогнутую ладонь и сжал кулак, защищая себя перстнем от магнетических жестов Медведицы, но та легким дуновением вернула мою руку в прежнее положение.

"Все это тщетно." - Подумал я и сказал:

-Мертвяна, дай мне еще раз подержаться за твои блаженные колени, о дай-же мне руку твою, наполненную прохладой, и пусть лягут на грудь мне шестнадцать золотых кос, закружат голову мою, и в глаза бы мне посмотреть еще раз, наполненные той алой огневой желтизною... ибо нет ничего милее. Нет роднее существа, чем Мертвяна! Некому мне больше поклоняться, только тебе и сестрам твоим, и деве-прототипу, великой и могущественной Эшу, создавшей истинных людей и меня в том числе и имеющей столько прекрасных знаний, умений, как заплести косу и как утолить жажду погибающему в пустыне от зноя, сгорающему от любви и изголодавшемуся по правде, говорящей из глубин очей самосветящихся...

Слова мои из глубин отчаяния и отрешенности, хладной и тягучей на последней черте, звучали и мелодия их возбудила струны, спрятанные Медведицей, подозвала перекрестья с узлами звезд поближе. Что-то изменилось в мире и по-другому теперь рычали медведи, окружавшие нас со всех сторон. Лишь пустота в очах Медведицы никогда не менялась и мысль ее невозможно было прогнать, также как и изменить решение.

Тронный зал наполнился другим светом, таким-же вечным, как свет пустоты, таким-же блаженным, бесконечным. С этим бесконечно милым светом вступила в цитадель Медведицы сама дева-прототип, тысячекосая, стройная, лунная и солнечная, с глазами из самоцветов, в платье из обволакивающего благоухания.

Воцарилось полное, по-настоящему полное молчание, безмолвие, которое иногда могло только угадываться под всеми звучащими струнами, тишина, существовавшая и будущая существовать вечно. Их слов нельзя было услышать, может быть, потому, что эти слова им были не нужны, но, если бы песнопевец решился угадать нить дипломатического переговора обеих бездн, он записал бы следующее:

"Наши народы никогда не воевали между собой." - Кому могла принадлежать первая реплика? Этого никто не знает.

"И не будут воевать." - Это неизвестно никому.

"Они созданы сосуществовать рядом и бороться бок о бок." - Этого никто не знает.

"И никто из них не может умереть." - Это неизвестно никому.

"А посему..."

"Пускай этот теперь покинет цитадель и живет... пока... в мире, созданном его Предком."

"Но половину времени он должен будет проводить в Пустоте."

Тишина не заканчивалась, но отряды обеих сторон уже отошли на запасные позиции. Я очнулся у подножия лестницы и голова моя покоилась на коленях у Мертвяны. Вскоре девушка помогла мне подняться на ноги. Прошло еще несколько дней, в течение которых меня отпаивали целебными растворами, прежде чем наши губы смогли по-настоящему встретиться. Тогда мы покинули хижину милых пастухов, чтобы вернуться к себе домой в дол.

1. XIII век - пилотная повесть

2. Гдеска и Нирха, путь сестер - рассказ Гдески

3. Прокреативная Сила - повествование

Вернуться на Домашнюю страницу Егория Простоспичкина

Created by Егорий Простоспичкин, all forms and essence defined, 1997-2018

как связаться с Нами

M A D R I A X Z I R H O A D H I A I D O N O N C T H O D S T A N P