Песнь Железа и Пламени

дневник в стиле гиперпанка

Песнь Железа и Пламени - Дневник в стиле гиперпанка

Прибытие

Я знал, что за мной некому наблюдать. На этой маленькой планете не осталось никого, кто сказал бы, "а что это за фигура, давайте за ней проследим". Не было даже воздуха, который в принципе и не нужен, но желателен.

Однако я соблюдал осторожность, действуя в согласии с полузабытой методичкой из тех, что выдавали новобранцам, а после обеда собирали вместе с жетонами. Методичка не подведет. Инструкции - это то, на что можно положиться.

Так нам твердили в прошлой и в позапрошлой жизни. И ведь не обманули, хотя кое-кто списал бы это на ошибку выжившего.

Но я не выжил. В том-то и дело.

Не навсегда

Отвязно смеявшиеся, лениво ворочавшиеся в мегатонных цинковых лоханях, бесформенные, чем-то напоминавшие Великих - поедавшие сами себя не замечали, что давно уже стали маленьким звеном в чьей-то пищевой цепочке.

Пришел час прояснить их место и выписать чек. Надо платить по счетам. Время бонусов и кредитов прошло. Рваные тряпичные куклы повалились на бок. Скелетированные руки перестали тянуться к зачумленным, покрытым плесенью небесам. Крики чаек, что носились над безграничной свалкой, перестали казаться вселявшим ужас смехом.

Те, которые дремали, пробудились и услышали, как звучит пустота. Как во вселенной холодно - ломит зубы и волосы. Исцарапанное солнце подрагивает, скорчившись в пыли.

Жертвы жужелицы

Находившиеся под темным влиянием жужелицы навсегда оставались в улье, но они не так много теряли и, если бы пришли в себя, то осознали бы, что природа времени изменилась сразу после того, как они попали в улей - сделав первый шаг, они уже оставили позади свою и всю человеческую историю.

Им некуда было возвращаться и единственным выходом была жужелица.

Получается, что посланные поисково-спасательные группы оказали бы скверную услугу, конечно, если бы хоть одной из них удалось преодолеть барьер изменившейся природы времени. А преодолеть его пришлось бы дважды.

Иными словами, когда случайный Сборщик вроде меня проходит мимо жужелицы и игнорирует человекомассу, которая почти искренне взывает о помощи, то он делает доброе дело. Я далек от того, чтобы успокаивать себя подобными доводами, ведь нельзя успокоить то, что находится в давно разбитом сосуде.

Этот свет и эта темнота непоколебимы, как сброшенная сверхновой оболочка. Гамма-излучение это моя совесть.

Экскурс в былое

Я не весь сделан из металла - скорее частично. Но так было не всегда и было время, когда мне не приходилось избегать электромагнитов.

Были времена, когда во время грозы меня не просили распустить волосы, чтобы укрыть страждущих громоотводящим зонтом.

Были эпохи, когда после моего появления не опускали жалюзи и не убирали продукты, которые лучше не держать под прямым солнечным светом, так сказать, не допускать соприкосновения с протуберанцами.

Существовали циклы жизни и смерти звезд и звездных систем, когда я не поднимался из бездн и не имел ни одной претензии к гравитации.

Два совета потустороннего

Каждый, кто закладывает основания для талого снега, должен понимать, что лыжня, даже если ее подготовить с лета, не переживет рождественских праздников.

Всякий, кто расходует силу тяжести не по мере необходимости, а по прихоти или чтобы удовлетворить ожидания выводка бобров, уничтоживших около трехсот компонентов озеленения на берегу реки, которая называется Стикс, должен сознавать, что утро не изменит своему обыкновению, а ночь своему.

Одна команда

Каждая капля правды добавляет искренности в океан обмана. Я никогда не решался говорить правду, потому что верил в загробную жизнь. Мне казалось, что, когда я умру, меня встретят за гробом и заставят выпить океан.

Так и вышло, но океана не оказалось на месте - его выпили до меня.

Прямо за гробом находился просторный продолговатый зал, который напоминал почтовое отделение или банк. Посетителей почти не было, а те, что были, покидали помещение через узкое отверстие внизу стены.

Рядом со мной находилась женщина в железном костюме, похожая на средневековую воительницу, каких часто можно встретить в местах, где ведутся боевые действия.

Она сказала, что нет причин для беспокойства, ведь выносят из зала только тех, которые согласятся выпить океан, иными словами - признают свои тяжкие грехи. Посмотрев на меня, она добавила, что я, судя по всему, один из безгрешных, вслед за чем резко приблизилась и поцеловала в губы.

Шли минуты, а наш поцелуй не терял той остроты, какую ожидаешь от проникновения внутрь пчелиного улья или осиного гнезда.

Женщина сказала, на секунду оторвавшись, что я напомнил ей железного человека, а значит - мы будем работать в одной команде.

С этого все и началось. Все всегда начинается с работы в одной команде. Даже в загробном мире.

Исчезает что-то человеческое

Она вздрагивала, как лошадь, была проворной, как стриж, пыхтела, как еж, и при этом была скользкой, как дельфин.

Но каждая часть ее тела была сделана из металла. Даже кровь. Не вполне ясно, зачем ртути было течь по металлическим трубкам артерий.

Наверное, от трения появлялось тепло. А может наоборот - то таким образом отводилось прочь от чувствительных внутренних механизмов.

Знаю, что вы сейчас скажете. "Кто о чем, а повешенный о веревке."

Ваша правда - я действительно человек из плоти и крови. Во мне все еще слишком много понятного, изученного и почти родного.

Но с каждым вдохом и выдохом из меня исчезает что-то человеческое. Поэтому проблемы неорганического тела - это то, чем заниматься мне диктует сама жизнь. Вот я и занимаюсь.

Картинка в моем букваре

Я никогда не знал, с чего начинается родина. И вовсе не уверен, что с картинки в моем букваре. У меня есть старый ящик с вещами, которые собирали на протяжении сотен лет.

У нас в семье была такая традиция, когда кто-то готовился умирать - от старости ли или пустив пулю в висок, - он выбирал одну полюбившуюся вещь и передавал ее хранителю. Конечно, все это делалось в присутствии нотариуса.

Мой прадед не помню по какой линии, матери или отца, отдал патрон от электрической лампочки. Представьте, это был первый патрон, который появился в процессе электрификации. Его держал в руках сам Томас Альва Эдисон.

Но никто не пожертвовал букваря. А меня учили письму и чтению по другим книгам, так что соображения интеллектуальной порядочности требуют признать, что хуй я клал на вашу родину.

Преемственность поколений прервалась и я остался наедине с ящиком блестящих елочных игрушек. Мне оставалось дезориентированно озираться и, заламывая руки, рвать на себе волосы. Но я этого не делал - просто не пришло в голову.

После этого ко мне в дверь постучались железные люди во главе с женщиной, сделанной из стали. Внутри, ближе к ядру у нее светилось горнило нуклеосинтеза. Она была моей родиной и моей могилой.

Пароходы

Тот, кто когда-то был ребенком, поймет, что это значит - ждать парохода на покинутом жизнью берегу, когда праздник закончился ничем и гости разошлись.

Вы спросите, с чего я взял, что это может понять тот, кто был ребенком? Не уверен, потому что не помню, чтобы когда-то был этим миниатюрным и неокрепшим созданьем.

А что до парохода, то на заснеженной пристани он был бы последним, на что обращаешь внимание. Никогда еще не бывало так, чтобы пароходы перевезли человека к новым берегам. Они сообщаются только со старыми.

Невыносимая ясность бытия

Невыносимая ясность бытия - это беда, которая может коснуться каждого. Напрасно ухмыляетесь - вас тоже, и лучше бы готовиться к этому загодя.

Мне повезло и, когда ясность, издававшая влажное шипение и хрустевшая заламываемыми в глубинах немыслимой горы слизи суставами, ползла по моим следам, я готовился к худшему.

Вот-вот должен быть пролиться свет. Все звуки уже начинали обретать ту характерную въедливость, с какой пустое пространство досаждает тому, кто пробудился среди ночи от собственного крика.

Но, когда я уже был готов к тому, чтобы сдаться, шипение оборвалось. Я повернул голову - осторожно скосил глаза и увидел, что ясности не стало. Ее убили - размозжили голову грациозным каблуком железного сапога.

У железной женщины в глазах горели инфракрасные лампы. Она выплеснула мне в лицо пузырек чернил и зрение мое затуманилось, все окружающее потемнело, как в предобморочном состоянии. Фигуры становились пятнами, которые расползались, плыли и жили своей собственной жизнью, но в этой жизни пламенела смерть, как два кровавых солнца, что потонули в плотных облаках.

Она произнесла следующие слова:

"Я научила тебя правильному взгляду на вещи. Но опасность не миновала. Хотя эта ясность повержена, за ней обязательно подоспеют другие. Возьми один из моих каблуков и выкуй из него оружие, чтобы быть готовым противостоять пагубе, если меня случайно не окажется рядом."

Так и вышло. Она демонстративно отходила в сторону, чтобы "не быть рядом", когда подползали враги, а когда те получали заслуженным каблуком по голове, возвращалась. В остальное время просто кружилась рядом, пританцовывая от нетерпения и набрякая гулом, в коем растворялись все видимые и невидимые формы.

Планета одуванчиков

Тысячи лет эта планета пережевывала мягкие кости, но получится ли раскусить кое-что потяжелее?

Такие размышления посетили меня тогда - под метеоритным дождем. Я был под открытым небом. Раскаленные камни сыпались из гнетущей черноты межзвездного пространства. Они с шипением вонзались в скалы, на которых давно ничего не росло, кроме одуванчиков.

"Одному богу известно, почему из всех живых существ остались только они." - Проносилось в моем сознании. Я не знал, сколько мне еще осталось.

И тогда прибыл дирижабль - подобно светящейся плутониевой сигаре он спускался, медленно, но неумолимо уклоняясь от метеоров.

Из него вышли две фигуры - одна была лишь тенью, другая же - тенью той тени. Не обращая на меня никакого внимания, они двинулись ко входу в подземный город. В их руках отливало свинцом оружие, появившееся из глубин самых страшных кошмаров.

Судьи миров

У них в волосах металл и они не исчезнут, когда вы посмотрите в другую сторону. Не опустят глаз, когда вы посмотрите прямо.

Не скажут прямо:

"Не смотри - убьет."

Не заметят:

"Не бросай косого взгляда."

Промолчат, но никто никогда не станет прежним после того, как услышит их молчание.

У них на спинах кислородные баллоны, но в баллонах - жидкий гелий.

Рядом с ними начинаешь понимать, что еще чуть-чуть - и начнешь что-то понимать. Ты увидишь сдутые воздушные шарики, брошенные разыгравшимися малютками мертвых цивилизаций - и осознаешь, что шарики полны сил.

Настоящая сила не зависит от полноты форм. Она внутри, а не снаружи. Эта мощь похожа на неумолимое наступление электромеханической кошки, ополчившейся на голографическую собаку.

Скоро начнешь понимать. И тот, кто поймет, не разоймет, а кто увидит - никогда не развидит.

Две стороны одной голограммы

Я мог бы не согласиться с тем, что планета выжжена дотла, и продолжать существовать в приятных грезах - тех галлюцинациях, которые не собираются уходить, не внимают уговорам, не слушают угроз и увещеваний.

Но я в равной мере был вправе этого не делать - и увидеть другую сторону. Узреть каменистое плато, над котором усохшим огрызком кружится обглоданная луна. А какая сторона - реальна?

Я двигался по бульвару и, как привык это делать до рассвета, заглянул в бар, что работал часов до трех-четырех. Мне не хотелось пить - я желал оставаться трезвым, если мне предстояло встретить утро не в компании дворовых собак, которые тихо визжат в углах почерневших от горя улиц обожженного города.

Я ждал другого - возможно, это идеализм, но мне хотелось встретить утро нового дня таким, какое оно должно было наступить.

Я сделал вид, что пригубил из рюмки, но сам стал следить за мелкими знаками, которыми сама реальность подчас - непреднамеренно, конечно, - выдает свои планы.

За столиком в углу расположился старик. С ним был электрический кот - старый, как и его хозяин. Один глаз безвозвратно утерян. Другой больше не горит. Речевые функции проявлены слабо.

Напротив старика с котом за соседним столом сгорбилась женщина. Она положила на пол массивную косу - обычное оружие, которое женщины носят в лямках за спиной. По лезвию косы пробегали искры - значит, оружие было на взводе.

О чем думала эта женщина? Была ли она реальной или только игрой голограмм - фотонных зайчиков, с которыми забавлялся кто-то, пожелавший остаться инкогнито?

Снаружи прозвучал рожок подъезжающего парового трамвая. Это не моя остановка, подумал я.

От ошибок до правил

Ошибки становятся правилами только тогда, когда миллион мух может ошибаться. Под присмотром механического паука - хранителя золотых стандартов.

Я никогда не был в изначальном мире, хотя, как говорят, на Прайме и вода зеленее, и реки выше, а небеса так хороши, что проводишь целую ночь глядя лишь на то, как складываются и раскладываются паззлы невидимых облаков.

Говорят, что там хранятся все правила - каждый закон, будь он малым или великим, каждая закономерность - все описано и учтено, перековано в стандарты, так чтобы ни у кого не оставалось сомнений.

Мы достигли далеких уголков галактики и вот я сейчас нахожусь на планете страха и ужаса, где даже почерневшие растрескавшиеся скалы не помнят правил.

Нет здесь и миллиона мух. Только люди с крысиными головами, похожие на завернутых в саван мертвецов, которые тяжелой поступью, валко шатаясь, побежали из выбитых дверей всемирного морга врассыпную.

Если некому осознать, что что-то является ошибкой, то оно ей и не является. Так как же ошибки станут правилами, если я - единственный, кого это заботит?

Я много думал о том, почему меня это заботит, и пришел к выводу: все дело в том, что я неотсюда. И еще, наверное, в том, что я из этих.

Ибо я пришел сюда с тем, чтобы судить, а не жить.

Мертвый разговор

Я говорю на мертвом языке и живу в мертвом времени. Мертвое прислушивается к мертвому. Поэтому время по прежнему отвечает, когда я останавливаюсь, чтобы с ним заговорить.

Оно, конечно, не такое эластичное, как раньше и, если надавить, то палец проваливается сквозь дырку в иссохшей коже, но остается чертовски хорошим собеседником.

Кто-то называет беседу со временем шахматной партией, но я настаиваю, что это не так.

Правда в том, что время не ждет, а у языка, в свою очередь, его осталось - немного. Разговор со временем, если бы его подслушали, когда вы вдвоем уединились в конце переулка, напомнил бы речитатив безумца. Но под поверхностью этого хаоса есть определенный порядок.

Когда вы разговариваете с мертвым временем громко, жестикулируя и едва не крича во все горло, то порядок строен, как симфония, ну а если перешептываетесь тайком, то это скорее камерный дуэт.

Главное вот что: музыканты не ждут, как шахматисты хода, пока один из них завершит свою ноту - нет нужды. Смысл музыки в другом: не в соревновании, а в том, чтобы, соединив свои силы и таланты, перекричать общего врага.

Вокруг меня блуждают враги - это враги реальности. Противники моей философии. Философии, служащей прочным основанием для всякой цивилизации, которой не стало.

Урановая пуля

Если бы я хотел по настоящему разбушеваться, то, наверное, мне пришлось бы воспользоваться тем ключом, который я получил от древних. При помощи их технологии меня, возможно, удалось бы подзавести.

Но не уверен. Вообще, если честно, не думаю, что такое возможно. Да, конечно, я могу упасть, впасть в хандру, и никто не обвинит меня в том, что это перегиб. Потому что все сейчас впадают в хандру и я сделаю это последним. Но завестись не смогу.

Какие-то колеса внутри меня уже не работают. Некоторые провода оборваны, сенсоры вырваны с корнем или оплавились. Самые основные системы, конечно, еще на плаву, но в целом радиация подточила мое здоровье.

Года взяли свое. Поэтому я гляжу на людей с долей спокойствия, но они не знают о том, что не только на них. Они думают, что мне за это платят. Но есть вещи, за которые нельзя заплатить. Термоядерный взрыв все спишет, не оставит ни долгов, ни грехов, но и подточит даже такого, как я.

А мои спецификации вообще не предусматривают прямого контакта с поражающим действием ядерного оружия. Вы знали об этом? Думали, что все так просто?

В глубине души я по прежнему тешу себя надеждой на то, что одна из Железных Женщин, сходящих с корабля вместе со мной, внезапно обернется и всадит в мой лоб урановую пулю. Из сострадания, которое является роскошью.

Время на ветер

Горячие источники еще никогда не были такими холодными, как этим утром, когда город накрыло облаком огня. Хотя что за огня, ведь нет огня без дыма и языков пламени?

Огня всесжигающего, но не долговечного. Такого огня, от которого поневоле начинаешь прыгать, как будто хочешь сбросить накидку, сделавшуюся весьма некомфортной. Но затем перестаешь. Пустая задумка - время на ветер.

От этого было не отмыться. Десятки дирижаблей с вечера сновали туда-сюда - на корабль-носитель и обратно. Заливали улицы и подземные коммуникации жирной, липкой взвесью. В воздухе пахло бензином.

А потом появились железные девочки со спичками.

Тогда стал понятен смысл давнишнего закона о запрете на ношение и использование поджигающих приспособлений. Если бы кто-то из жителей случайно покрутил палочку или заигрался с огнивом, то сюрприз бы не удался. Просто все мы оказались бы в неправильном месте в неудачное время - жертвы рандомных обстоятельств, а вовсе не того форс-мажора, у которого есть свое, хоть и прикрытое забралом лицо.

Вечный мир

На каждой кучке праха покоился бумажный журавлик, сложенный из позавчерашней газеты. Дело не в том, что кто-то специально ходил по городу, чтобы отдать покойным эту последнюю дань.

Накануне, перед бомбардировкой их попросили сделать это. Последний флэш-моб. Перековать все неутешительные новости в утешительных птиц ради мира.

Так называемое гуманное оружие массового уничтожения. Оно еще никогда и никому не навредило - не уничтожило культурного наследия ни одной цивилизации. Деревья тоже не пострадали.

Когда черные тени заполонили небо и на улицах города воцарился мрак, каждый житель поднял над собой по бумажному журавлю. Миллионы птиц с безразличием взирали на тысячу маленьких парашютов, на которых спускались с небес бомбы вечного мира.

Croissants pour les morts

Крысиные тушки на хорошо просоленных хвостиках. У нас их называли croissants pour les morts и я помню дни, когда это лакомство было единственным источником тепла.

Дело не только в приятной тяжести и некоем чувстве теплой слякоти в желудке, а просто тушки, когда они полежат подольше, становятся неплохим топливом для костра. До сих пор вспоминаю этот звук разгорающейся крысиной тушки - потрескивание щетинок. Внутри что-то нет-нет да щелкнет, словно ты пальцами раздавил жука.

Дети обсасывали тушки крыс до костей, но жевать не могли - извечная болезнь детей - отсутствие зубов. У взрослых тоже не всегда получалось раскусить кость, поэтому, когда от тушки оставался скелетик, его пропускали через кофемолку.

Костная мука была солоноватой и пряной, как пыль, которую собрали с конвейера давно заброшенной фабрики концентрированных супов и бульонов. Только пряность не бросалась в глаза - она деликатно отступала на второй план, почти не чувствовалась в букете крысиного порошка, но зато потом флер поднимался по горлу вместе с изжогой, а во время рвотных позывов проникал в ноздри и напоминал о себе в течении нескольких часов.

Рассказывали, что среди местных был один терапевт, который проводил очистку тела посредством тушек. Просто брал одну или две и давал заглотить, а затем спустя минуту медленно вытягивал, двумя пальцами взявшись за липкий хвост. Это и правда очень удобно.

Ну а потом крыс уже не стало и croissants pour les morts стали называть кусочки оплавленного стекла с запеченными внутри ногтями, которые находили на пустошах, когда улетали железные женщины.

Пятачки для живых

Память моя опустошена, как вся вселенная, которую можно увидеть сквозь решетку безопасности, но я помню, что, когда был ребенком, мы собирали пятачки - сухие серые монетки, похожие на банановые чипсы, которые тогда использовались на черном рынке.

Мы собирали их в местах кремации, когда улетали падальщики, обреченно размахивавшие тяжелыми металлизированными крыльями. Странно, что никому не приходило в голову поискать на кладбищах, где пятачки могли выпадать из карманов покойных постояльцев.

Но это же дети, скажете вы, куда им дойти до кладбища, и будете чертовски правы. Мы были детьми, однако, пятачков у нас в карманах было больше, чем у иных взрослых. Почему мы были сообразительны не по годам, а? Наверное, дело в кормлении - каждый ребенок до семи лет тогда посещал церемонию и сосал из грудей, которые вываливала за борт одна из железных женщин.

Да, насколько я помню, пятачки имели естественное происхождение. Рассказывали, что это ничто иное, как отвалившиеся от холода носики поросят, которых то ли забыли на ферме, то ли боялись подойти, чтобы выпустить.

2018-2019

Донесения

Вернуться на Домашнюю страницу Егория Простоспичкина

Егорий Простоспичкин, 1997-2019 | Фонд поддержки | Как связаться с Нами